Лавина (сборник)
Шрифт:
Мы уходим на прогулку, в этом смысл уик-энда: двигаешься, дышишь, покрываешь большие расстояния, проветриваешься кислородом.
Как хороша природа Подмосковья. Всякая природа красива, и джунгли в том числе. Но джунгли — это чужое. А Подмосковье — свое. Лес… березовая роща… заброшенная почти деревушка. Грубая бедность прикрыта снегом. Все смотрится романтично.
Нинон шагает рядом на крепких страусиных ногах, шапочка над глазами, черные пряди вдоль лица. Чистый снег пахнет арбузными корками, а может быть, это
Нинон идет размеренно, как верблюд. Я задыхаюсь, а она нет. Я прошу:
— Давай передохнем…
Нинон не соглашается:
— Останавливаться нельзя. Нельзя терять ритм.
Я чертыхаюсь, но все-таки иду. И вдруг через какое-то время ощущаю, что у меня открылось второе дыхание. Действительно стало легче.
Нинон усложняет задачу. Она выбирает наиболее трудные тропинки, а еще лучше бездорожье, чтобы проваливаться по колено. Трудно поверить, что с ней ЭТО было. Может быть, она выдумывает… Но нет. Такое не выдумывают.
Дело в том, что несколько лет назад Нинон пережила тяжелую болезнь. Она не любит это вспоминать. Это тайна, которую она поведала только мне. И я приняла тайну на сердце.
Была болезнь в стадии 2-б. Всего четыре стадии. Была операция. После операции навалилась депрессия, хотела покончить с собой, но нельзя. Дети маленькие. Их надо поднять, хотя бы до совершеннолетия. Кроме нее поднимать некому. Мать старая, муж у другой. Нинон поняла, что у нее — только один выход: выстоять и выжить. И она выживала. Буквально вытаскивала себя за волосы из болота, как барон Мюнхгаузен. Не лекарствами — образом жизни. Закаливание, ограничение и нагрузка — вот три кита, на которых держится ее существование.
Закаливание — это обливать себя холодной водой. Ограничение — мало есть, только чтобы не умереть с голоду. Вес должен быть минимальным. Сердцу легче обслужить легкое тело.
Нагрузки — ходьба. В Москве она забыла про транспорт, везде ходила пешком, покрывала в день по тридцать километров. На субботу и воскресенье выезжала за город — и эти же расстояния на свежем воздухе.
Когда Нинон видела, что пора возвращаться, а не хватает километров, она специально сбивалась в пути. Мы кружили и блуждали, как партизаны. Выбившись из сил, садились на сваленную березу.
Нинон может разговаривать только на одну тему: о своем муже Севке. С ее слов — это сексуальный гигант, она была с ним счастлива как ни с кем, и если изменяла — только в отместку. Их отношения с Севкой — это чередование бешеных ссор и бешеных совокуплений. Середины не было. По гороскопу Нинон змея, а Севка тигр. Это абсолютно несовместное сочетание. Змея норовит ужалить исподтишка, а тигр сожрать в открытую. Вот они и разошлись. Но после Севки Нинон выпала на холод. Треснула душа, как если бы раскаленное окунуть в ледяное. Поэтому Нинон заболела. Но она не умрет. Выживет ему назло.
Мы с Нинон поднимаемся и идем дальше, Севке назло. Тигр думает, что он уничтожил змею, наступил на нее лапой. Нет. Она выскользнула и вперед, вперед…
И
— Ты ему никогда не изменяла? — поражается Нинон.
— Я верующая. Нам это нельзя, — оправдываюсь я.
— Ерунда. Православие разрешает грешить и каяться.
— Значит, русским можно, а татарам нельзя? — уточняю я.
— Можно всем. Без страстей жизнь скучна.
Я подумала: «А со страстями получается стадия 2-б». Но промолчала.
В брежневские времена не было казино, ночных клубов. Никаких развлечений. Левые романы — это единственное, что было доступно советским гражданам. Многие ныряли в левые романы от скуки, от невостребованности. Это как бы часть социума.
Мы движемся совершенно одни по снежному полю. Если посмотреть сверху — две черные точки на белом.
Я не ропщу. Мы скованы одной цепью — дружбой.
К двум часам мы возвращаемся на дачу — морозные, проветренные и голодные. Хочется есть, есть, есть…
Нинон разрешает себе лепесток мяса, кучку капусты и кусочек черного хлеба, который я называю «сто двадцать пять блокадных грамм».
Я в это время ем кусок жареной печенки величиной с мужскую галошу.
— Ужас… — пугается Нинон. — Печень вырабатывает холестерин. Ты ешь сплошной холестерин.
Звонит телефон. Ей звонят, она звонит. Ей все нужны, и она нужна всем. Нинон — как волнорез, о который разбиваются многие волны. Ее приглашают в гости, в театр, на выставку. Ее хотят видеть, слышать и вдыхать. Нинон пользуется успехом. Успех — это насыщенная гордость. Нинон полна гордостью до краев и забывает о своих неприятностях и даже о болезни. Таково защитное свойство человеческой психики.
После еды вырабатывается гормон покоя. Мы ложимся и засыпаем. В Испании это называется сиеста.
За три года такой жизни я похудела, окрепла и помолодела. Все это замечают. Даже мои ученики.
Наступила перестройка и принесла свой сюжет и свои декорации.
Дети Нинон выросли. Им двадцать и двадцать один. Сын влюбился в немку и уехал в Германию. Дочь завела себе друга по имени Олег, и они стали жить вместе в центре Москвы.
У меня все по-старому, кроме учеников. Ученики сдают выпускные экзамены и исчезают во времени. Ученики текут, как вода, как река, как сама жизнь.
Мы по-прежнему ездим с Нинон на уик-энды. Дача прежняя, прогулки те же самые, но не по снегу, а по изумрудной траве.
Лето. Шагается легко. Нинон жалуется по обыкновению, а я слушаю. «Кому повем печаль мою…»
Нинон живет одна. Это хорошо, поскольку никто не мучает. Но и плохо, потому что все — не по ее.
Друг Сони занимается бизнесом: купи-продай… Что он продает, что покупает — непонятно. Единственная мечта Нинон, чтобы этого Олега не было в помине. Пусть бросит Соню или в крайнем случае — пусть его отстрелят.