Ласточ...ка

Трауб Маша

Но Ольга считала это непедагогичным и противоестественным. Ребенок должен спать в «своей» кровати, на «своем» постельном белье. Она была за дисциплину и порядок. Сказано: «Спокойной ночи» – значит, спать. Если что-то сделано хорошо – аппликация, рисунок, можно сказать «хорошо», но не больше. Бурные изъявления восторга по поводу рисунка кривого детского кораблика или самостоятельно написанного первого слова «мама» Ольга считала излишними.

Так же как от любви, в животе ныло от страха. Вета боялась мать. Правда, это по ощущениям было похоже на воздушный шар, который надувается где-то внутри и медленно сдувается, превращаясь в

дырявую тряпочку. Мать Вету била. Авоськой. Авоська, в которой никогда никто ничего не носил, висела на ручке кухонной двери. С внутренней стороны. Авоська била больно. Сначала Вета боли не чувствовала. Нестерпимо жечь на месте удара начинало через паузу. От этого затяжного ожидания боли становилось еще страшнее. Однажды Вета спрятала авоську под диванную подушку. Мать долго искала, металась по квартире. Так и не нашла. Авоську заменила материнская рука – тяжелая. Боль накатывала сразу, без паузы. Вета всегда знала, что понравится матери, а что нет. Мать была предсказуема. Другое дело тетя Наташа. От нее никогда не знаешь, чего ждать. Даже учила по-другому.

– Вета, иди сюда, – звала из ванной тетя Наташа. Вета была оставлена у тетки на ночевку.

Она шла в ванную.

– Смотри. – Тетя Наташа стояла у ванны, в которой было замочено белье. Два дня назад. – Видишь, лягушки квакают? – продолжала тетя Наташа. Вета кивала, хотя никаких лягушек в ванне не было. – Никогда так не делай. Поняла? Все, иди.

Или в магазине. Вета с тетей Наташей стояли в длинной очереди в кассу. Нужно было сначала занять очередь, а потом бегать за продуктами. Иначе простоишь часа два. За продуктами бегала Вета, тетя Наташа только говорила, что еще нужно.

– Ветка, слетай еще за хлебом, – говорила тетя Наташа.

Так же сказала и Вета:

– Теть Наташ, слетай за «гусеницей».

«Гусеницей» у них назывались булочки, упакованные в полиэтилен по пять штук.

Тетя Наташа расставила руки, как крылья самолета, и с протяжным и громким «у-у-у» полетела через весь зал в хлебный отдел. Вета готова была со стыда провалиться – на тетю Наташу смотрела вся очередь. Самое ужасное, что и назад, в очередь, тетя Наташа «прилетела» и даже изобразила посадку. Булки торчали из декольте. Вета смотрела на тетку с булками за пазухой и молчала.

– Багажное отделение, – объяснила тетя Наташа, вытаскивая из блузки «гусеницу».

С тех пор Вете и в голову не приходило послать за чем-нибудь тетю Наташу.

Тетя Наташа решила отвести Вету в театр. Настоящий, взрослый. Билеты нужно было доставать, и тетя Наташа достала. Точнее, не она, а ее подруга Лида, у которой был сын Кирюша – Ветин ровесник. В театре показывали оперу «Снегурочка». Вета расстроилась – она не понимала, что поют артисты. Совсем не так, как в книжке. Но сидела смирно. Тетя Наташа обещала повести их в антракте в буфет – за бутербродами и пирожным со смешным названием «картошка». Тетя Лида шипела на Кирюшу. Тот захотел в туалет, и тетя Лида шептала ему на ухо: «Я тебе говорила, сходи? Я тебя предупреждала, что нельзя будет выходить? Я тебя спрашивала? Сиди теперь. Терпи».

Кирюша глотал слезы и терпел. Но недолго. Он сказал, что уже чуть-чуть описался, и тетя Лида выволокла его из зала. В антракте им купили пирожные и две шоколадки. Тетя Лида и тетя Наташа пили напиток с газиками, который, как и красный сок со странным запахом, нельзя давать детям. Прозвенел звонок. Пора было идти в зал. Кирюша насупился и хлюпал

носом.

– Мама, я хочу шоколадку, – просил он.

– Я сказала: потом. Сейчас нельзя. Весь измажешься. – Тетя Лида старалась говорить тихо, но у нее не получалось.

– Я хочу шоколадку, – ныл Кирюша.

– Да дай ты ему. Успеем, – сказала тетя Наташа.

– Нет, я сказала: после спектакля.

– Хочу шоколадку, – снова затянул Кирюша.

Тетя Лида дернула Кирюшу за рукав и затащила в закуток. За бархатный занавес в ложе. Она развернула шоколадку и вдавила ее в лицо Кирюши.

– Жри, жри, – приговаривала тетя Лида, впихивая шоколад в рот сына. – Хотел? Жри.

Кирюша от испуга сжал зубы и уворачивался. Он вырывался, но тетя Лида крепко держала его за руку. Конец спектакля они так и не увидели.

– Женщины, что вы тут устроили? – За занавеску заглянула билетерша. – Тут театр, а не детский сад. Выходите. Быстро. Или позову администратора.

Всю дорогу домой Вета проплакала – она надеялась, что в театре Снегурочка не растает, как в книжке. В помещении же нельзя разводить костер. Но так и не увидела чудесного спасения героини. А тетя Лида сказала, что и в спектакле Снегурочка растает. И Лель ее разлюбит, так же как в книжке. Потому что все мужики – мудаки. Как Кирюшин папа.

Кирюша, отмытый в женском туалете от шоколада, мокрый и красный, тоже рыдал. Тетя Лида сказала, что больше они никуда не пойдут. Никогда.

Если от бабушки осталась первая фраза, произнесенная Ветой, то благодаря тете Наташе Вета научилась читать. Первым прочитанным словом было: «Б-а-р».

Первый поход в ресторан тоже был связан с тетей Наташей. Они гуляли по центру. Просто так – Наташа любила гулять бессмысленно. Вета не любила – ей нужна была определенная цель, к которой гулять. Мать даже составляла план прогулки: «Сначала ты поиграешь на детской площадке пять минут, потом мы сходим в магазин, на обратном пути еще поиграешь, и в восемь будем дома». С тетей Наташей такие планы не проходили. Они могли долго идти по бульвару, потом развернуться и пойти назад. Пока Вета собирала листья в букет, тетка сидела на бордюре и курила.

– Теть Наташ, ну ты чего? – Вете было стыдно, что на Наташу все смотрят. Особенно мужчины.

– Веточка, это так приятно, когда на тебя обращают внимание. Слава богу, что для этого мне пока достаточно сидеть на бордюре.

Так вот тетя Наташа во время одной из прогулок решила зайти в ресторан. В дверях стоял швейцар.

– В штанах нельзя, – сказал он Наташе, показывая на Вету.

– А сводить ребенка в туалет можно? – спросила Наташа и, не дожидаясь ответа, потащила ее в туалет.

Там она сняла свою юбку и поправила кофту – длинную, с широкими рукавами, «размахайку», как называла ее тетя Наташа. Кофта дотянулась почти до колен, но при ходьбе – Наташа прошлась по туалету – подтягивалась почти до ягодиц. Наташа осталась довольна.

– Надевай, – велела она Вете и помогла ей обернуть юбку в два запаха.

Они с тетей Наташей гордо прошествовали мимо швейцара, который раскрыл рот от наглости дамочки – рассчитывал на «трешку» и никак не мог сообразить, чтобы еще такого сказать, чтобы эту «трешку» получить. Пока он думал, Вета с тетей Наташей уже сидели за столиком и ждали комплексный обед. Вета с восхищением смотрела на тетку. Мама бы никогда такого не придумала. Да и в ресторан бы не повела.