Ласковые имена
Шрифт:
– Есть лишь одна вещь, которая помогает мне успокаиваться.
– Я была уверена в этом, – с облегчением заметила Аврора. Тревор изящным движением взял нож и вилку, – изящество вообще было для него характерно – и этот его жест побудил Аврору к размышлениям, если она была на них способна. Действительно странно, что она оставила такого воспитанного, жадного до развлечений мужчину как Тревор и вышла замуж за Редьярда, который был готов есть свои сэндвичи каждый вечер, не желая ничего большего. Редьярд разбирался в хорошей еде, знал, где ее покупать, какой у нее должен быть вкус, но, если не считать кратковременного периода ухаживаний, он никогда не заботился о том, чтобы иметь ее. Безусловно, вкусы Тревора были ей ближе, это сходство
– Мы поговорим об этом позднее, – предложил Тревор, протягивая руку под стол, чтобы по-дружески стиснуть ее коленку. – Мне хотелось бы, чтобы ты посмотрела, как я отделал свою яхту.
– Лучше опиши словами. Я вряд ли рискну отправиться в плавание после такого обильного ужина. Кроме того, ты мне не рассказал о своих дамах этого года. Из моих знакомых ты один ведешь интересную жизнь и не знаю, почему ты хочешь испытывать мое любопытство.
В разговорах со своими прочими поклонниками она не допускала никаких упоминаний о других женщинах, но Тревор составлял исключение. Он не уставал убеждать ее в том, что она его единственная настоящая любовь, и при этом Аврора с большим удовольствием слушала о его приключениях с дамами. Тревор вздохнул, но зная, что рассказав Авроре о своих маленьких увлечениях, он почувствует облегчение, поделился с ней воспоминаниями о польской актрисе и калифорнийской наезднице, а также о паре милых дам с дочками из Коннектикута. За этим рассказом, одолев омара и десерт, они перешли к бренди. Аврора, пребывая в сытости и довольстве, позволила Тревору держать ее руку на всем протяжении их разговора.
– Теперь ты видишь, – сказала она, – если бы я не руководила тобой, твоя жизнь была бы всего этого лишена, а между тем, хотя бы часть твоих приключений оказалась как минимум забавной.
– Все было забавно, – согласился Тревор. – В том-то и дело, Аврора. Тридцать лет все мои романы были забавными. Может быть, именно из-за этого я хочу только тебя. Только ты делаешь меня несчастным.
– Ах, Тревор, мой милый, не надо так говорить. Ты же знаешь, как мне невыносимо думать, что я была с тобой жестока. Вот видишь, как ты меня хорошо накормил.
– Я тебя не виню, – сказал Тревор. – Все дело в том, что мне больше нравится быть несчастным с тобой, чем счастливым со всеми другими женщинами.
– Дорогой, ты слишком добр. Помнится, в прошлом я пару раз вела себя с тобой жестоко, а ты не отплатил мне тем же. И кто знает, как бы я тогда поступила.
– Я знаю, может быть, я выгляжу таким большим и глупым, но я не дурак. Если бы я отвечал тебе тем же, ты бы давно со мной покончила.
Аврора хихикнула. Значит ее старая любовь что-то в ней понял.
– Ты прав, я терпеть не могу, чтобы меня обвиняли, привыкла считать обвинения своей прерогативой. Тревор, что нас ждет?
– Мне кажется, два омара в год. А иногда – фазан. Пока ты за меня не выйдешь. А если бы вышла, в нашей жизни могли бы произойти перемены. Мы могли бы переехать в Филадельфию. Там наш фамильный бизнес, ты знаешь. Я бы даже яхту продал, если бы ты захотела.
Аврора погладила его по руке. Она опустила глаза и внутри у нее тоже что-то опустилось.
– Милый, никогда не продавай свою яхту. Мне льстит, что ты любишь меня больше, чем ее, но если я отказалась стать твоей жизнью, я не могу требовать от тебя таких жертв. Кроме того, ты потрясающе на ней выглядишь. Ты представить себе не можешь, как часто все эти годы я вспоминала, какой ты был восхитительный, когда мы вместе ходили под парусами. Просто не представляю, откуда бы у меня брались романтические мысли, если бы не знала, что ты всегда на своей яхте… потрясающий… и что иногда ты будешь меня навещать.
Тревор молчал. Она – тоже.
– Ты не создан для фамильного бизнеса и жизни в Филадельфии. Так же, как и я – для моря. Ничего не получится, если кому-то приходится поступаться в жизни столь
– Да, я люблю море. Это моя вторая любовь. Он на минуту задумался.
– Не думаю, чтобы у всех была такая чудесная вторая любовь… Здесь есть оркестр. Не понимаю, почему мы здесь сидим. Так мы заснем. Может быть, пойдем наверх, потанцуем?
– Ну, конечно, Тревор, – Аврора стала складывать салфетку. – Зачем мы здесь сидим? Ты сделал мне то единственное предложение, перед которым я никогда не могу устоять. Немедленно пойдем танцевать.
И они стали танцевать.
– Боже, как я по тебе скучала!
– Как я по тебе скучал!
Он танцевал так же, как держал нож и вилку. Позднее, как раз, когда они оба почувствовали, что натанцевались, музыканты перестали играть и начали складывать инструменты. К несчастью, они необдуманно выбрали для последнего танца вальс, этот танец поверг Тревора в такую бездну ностальгии по тем дням, когда они вместе вальсировали на востоке, что все равновесие этого счастливого вечера чуть не нарушилось.
– Помнишь, заря почти всегда заставала нас на ногах, – сказал он, обнимая Аврору, которая на минуту подошла к окну подышать. – Поедем в мексиканский ресторанчик, и тогда заря снова застанет нас на ногах. Я для этого не слишком стар.
– Хорошо, – согласилась Аврора, так как он был мил весь вечер и вовсе не настаивал на своем ультиматуме.
Затем в такси жизнь вновь из романтических воспоминаний вернулась в действительность. Тревор, разумеется, обнимал, но, глядя, как за окном проплывает Хьюстон, она не хотела обращать на это внимание.
– Да, заря почти всегда заставала нас на ногах, – повторил Тревор. Эта строчка запала ему в душу.
– Должна тебе заметить, Тревор, ты единственный мужчина, который считает, что танцы должны быть регулярным повседневным занятием, – голос у Авроры был почти счастливый.
– Да, конечно, как и секс, – согласился Тревор. – Я должен тебя поцеловать.
Может быть, из-за сонливого состояния, может оттого, что Аврору всегда трогало то, что на протяжении тридцати лет галантные ухаживания Тревора бывали столь скромно вознаграждены, а возможно потому, что от него до сих пор пахло лучше, чем от всех других мужчин, Аврора разрешила, думая, – кто знает? – хотя она-то, конечно, все прекрасно знала. Время от времени по тем же причинам у нее возникали те же побуждения, но результат, к их общему разочарованию, оказывался самым пресным. Однако никакого вреда их отношениям эти случаи не наносили, и сейчас все прошло бы так же, если бы Тревор, охваченный безумным порывом надежды, не просунул руку в ее лифчик. В этот самый момент Аврора прервала поцелуй, выпрямилась и сделала глубокий вдох, так как хотела освежить голову и вновь обрести трезвый рассудок, хотя сказать, что она их потеряла, было бы большим преувеличением. Чтобы пролезть в лифчик, Тревору пришлось изогнуть руку под углом, а когда Аврора набрала воздуха в легкие, его рука не только оказалась плотно прижатой к ее груди, как бы попав в ловушку, но ее пронзила острейшая боль до плеча, словно кто-то выворачивал ему запястье.
– О, Боже. Наклонись. Прошу тебя, наклонись.
– Тревор, ты с ума сошел, мы почти приехали, – возразила Аврора, превратно истолковав нетерпение, звучавшее в его голосе, и, наоборот, еще выпрямляясь.
– Ох, ради Бога, ты мне руку сломаешь. – Тревору пришлось несколько сползти с сиденья, чтобы удержаться от громкого стона, и он был уверен, что отчетливо слышал хруст, когда она выпрямлялась во второй раз.
Аврора, деликатно проигнорировавшая галантный пасс Тревора, – это был предел их близости, – в конце концов, по выражению его лица поняла, что с ним что-то не в порядке, и нагнулась. Он поспешно извлек руку, поднес ее к лицу и стал внимательно осматривать.