Лашарела
Шрифт:
В бою Лухуми не отставал от Георгия ни на шаг. Возвышаясь за ним, словно скала, он рубил направо и налево, прикрывая царя своим щитом.
Когда подоспевшие на выручку братья Ахалцихели прорвали строй гандзийцев и, слившись с царской дружиной, яростно набросились на врага, царь на миг замер на месте: его пленила бешеная удаль витязей, их могучая стать, быстрота и ловкость.
На царя, увлеченного этим зрелищем, с воинственным кличем налетел предводитель кипчаков и замахнулся саблей. Меч Лухуми, подаренный ему когда-то самим царем, отразил удар кипчака. Звон стали вывел Георгия
— Будем биться насмерть! Сложим головы свои, но не посрамим первой битвы царя нашего Георгия! — вскричал Джакели и, высоко подняв меч, ринулся на неприятеля.
Торгва Панкели, Библа Гуркели и Мемни Боцосдзе набросились на врага, и вся грузинская рать, словно в нее вдохнули новую силу, пришла в движение и обрушилась на гандзийцев. Боевой клич прогремел на поле брани, сливаясь со звоном клинков.
Храбрый от природы Лаша воодушевился еще больше, когда увидел, с какой самоотверженностью сражаются его подданные. Он помчался вперед, опьяненный шумом битвы и блеском оружия. Под натиском грузин гандзийцы дрогнули и смешались. Скоро их отступление превратилось в паническое бегство.
Атакующие гнали их до самой крепости, и лишь немногие сумели достигнуть ворот и укрыться за стенами.
Много врагов полегло на поле сражения, еще большее число попало в плен к грузинам. Страшный крик и стон поднялся в осажденной Гандзе.
Весть о неожиданной битве подняла на ноги весь грузинский стан. Предводительствуемые своими военачальниками, все отряды двинулись к месту сражения. Шли войска Эрет-Кахети, Сомхити, Картли, Рачи, Аргвети, Одиши и Абхазии.
Разгневанный амирспасалар Иванэ Мхаргрдзели ехал впереди. Его гнев в равной степени разделяли все эристави — правители семи княжеств Грузии. Однако помощь царю, попавшему в беду, была их священной обязанностью.
Между тем небольшой отряд победителей с веселыми песнями возвращался в лагерь во главе с Георгием. Вскоре они увидели свет бесчисленных факелов движущегося им навстречу войска. И чем больше приближался лес знамен и копий, чем ярче становились огни факелов, тем сильнее овладевали царем страх и беспокойство. Оглянувшись вокруг, он вдруг заметил, что рядом с ним нет его телохранителя. Он спросил о Лухуми у Шалвы Ахалцихели, но тот ничего не ответил. И царь, внимательно поглядев на него, увидел, что Ахалцихели выпустил поводья и, бессильно свесив голову, едва держится в седле.
Амирспасалар подъехал на коне прямо к царю. Красные блики факелов тревожно мерцали на оружии и лошадиной сбруе.
— Что-ты натворил, безумец! — вскричал атабек.
Лаша перевел растерянный взгляд с Иванэ Мхаргрдзели на других военачальников, окруживших его. Суровые их лица выражали гнев и осуждение.
— Отныне властью своей отменяю поход и покидаю твой двор! — громко и отчетливо проговорил Мхаргрдзели и повернул коня.
— И мы отныне покидаем лагерь и не состоим при твоем дворе! — повторили эристави и натянули поводья.
Лаша, беспомощно озираясь вокруг,
Страшное чувство одиночества пронзило сердце царя. Он соскочил с коня, схватился за узду лошади атабека и опустился на колени.
— Прости горячность мою! Отныне не стану перечить твоей воле!
Шалва Ахалцихели словно дожидался этого. Огромное, сильное тело его соскользнуло с седла, и он, как подрубленное дерево, свалился на землю.
Иванэ Ахалцихели бросился к брату, и все военачальники, собравшиеся было уезжать, повернули коней и сгрудились вокруг раненого.
Лаше опять не спалось. Все отвернулись от него. Его отчитали, как провинившегося мальчишку. В бессильном гневе кусал он губы, ломал руки в волнении и раздражении.
На военном совете все, даже Иванэ Ахалцихели, осудили его действия.
— Самоуправство и глупость умеющих только бражничать юнцов покрыли позором славное грузинское воинство! Из-за них в опасности жизнь моего брата, человека, неустанно пекущегося о благе страны, — с возмущением говорил на совете карский эмир Иванэ Ахалцихели.
— Если в войске нет порядка и повиновения, нет единой мысли и воли, лучше снять осаду и вернуться домой, хоть и натерпимся сраму, — заключил совет.
Первая война в царствование Георгия была проиграна.
Отложившегося гандзийского атабека Грузия не смогла привести к повиновению. Победоносное знамя Давида и Горгасала, вот уже более ста лет не знавшее поражений, так и не было водружено над Гандзой.
Самого царя, конечно, нельзя было наказать, но Торгву Панкели, Беку Джакели, Библу Гуркели и Мемни Боцосдзе — тех, кто побуждал его к своевольным действиям, взяли под стражу.
Георгий жалел, что не погиб в сражении. Смерть на поле боя, думал он, была бы куда лучше того позора и унижения, которые обрушились на него.
Малодушие и безволие, проявляемые царем на каждом шагу, приводили в отчаяние даже самых преданных ему людей. Самовольно совершив безрассудную вылазку и подвергнув смертельной опасности и себя и войско, он после этого не нашел ничего лучше, как униженно каяться, стоя на коленях перед своим заклятым врагом.
Военный совет не удосужился даже выслушать Георгия, когда он заговорил было о блестящей победе над гандзийцами и кипчаками в ту злосчастную ночь. Нет. Совет счел превыше всего порядок в войске и вынес решение, унизительное для царя.
Лаша оказался в одиночестве против всех эристави и вельмож. Его сверстники, одержавшие победу вместе с ним, находились под арестом. Один из братьев Ахалцихели осуждал его поступок, а другой, тяжело раненный, скорее всего тоже разделял мнение старшего брата.
Не зная, у кого искать утешения, Лаша вспомнил о своем преданном телохранителе, никогда не покидавшем его, и приказал разузнать, где он. Ему доложили, что Лухуми тяжело ранен. Царь устремился к шатру, где лежали раненые.
В скудно освещенном помещении он услышал стоны раненых. Жертвы его легкомыслия боролись здесь со смертью, призывали в бреду близких.