Ларочка
Шрифт:
Итак, ситуация в «Истории» зависла в состоянии опасного равновесия. Все ждали, когда шеф надумает и что. А тут недра комсомольского ЦК извергли в «Историю» еще одного деятеля. «Может ли быть душа у менеджера среднего звена?» – спросит лет через двадцать после описываемых событий один философ-прикладник. И это будет всего лишь повторением мысли о том, является ли человеком в подлинном смысле слова рядовой комсомольский аппаратчик. Так думали почти все специалисты и консультанты ЦБПЗ, не имевшие отношения к номенклатуре.
3
Лариса начала знакомство со своим новым коллективом в буфете, где оказалась за одним длинным кофейным столом сразу с пятью или шестью
Сначала Лариса подумала, что она просто попала в такую особенную небольшую компанию свободных умов, резких презирателей бездарного режима. Но через неделю поняла, что подобным образом настроены абсолютно все. Не только работники «Истории», но и те, кто трудится в «Физике», «Химии», «Технике» и «Искусстве». Впрочем, ничего особенно нового она не услышала в этом буфете в сравнении с тем, что ей приходилось слышать в Рулиной компании или Питиримовой.
Но что-то новое, однако, было.
Если фарцовщики и крестоносцы все же имели какие-то основания для неприязни к строю – он мешал им торговать джинсами и путешествовать по монастырям, и они ненавидели его как бы за свой счет, – то работники ЦБПЗ поносили строй, у которого брали деньги на жизнь, и достаточно много и очень охотно.
Впрочем, отмечая это, Лариса не вспыхивала порицательным пафосом и не проникалась презрением. Она скорее обучалась уставу здешнего монастыря.
Галкин муж, слушатель ВПШ, закатившись как-то на корпоративные посиделки в «Историю», рассказывает сотрудникам тот же самый анекдот, что и Саша Белов. Все принужденно хихикают, но никому не приходит в голову, что это слишком для слушателя такого заведения. Только Воробьев встал, виновато улыбаясь, и вышел из помещения.
Свалившийся в «Историю» новый зам Михаила Михайловича, некто Николай Николаевич Пызин, попытался показать, что не собирается совсем уж безропотно плыть по течению вредных общественных настроений.
Перестройка?
Ладно, пусть перестройка, но не все же позиции сдавать сразу и безропотно. Власть у нас в стране пока еще советская, и ЦБПЗ есть один из опорных ее камней.
Закручивание гаек началось с усиления антиалкогольной кампании в то время, когда в целом по стране шло ее ослабление. Пить на работе стало менее комфортно, хотя пить меньше, конечно, не стали. Пызин заработал на этом деле первые отрицательные баллы.
Потом – режим. Он исконно был либеральным. Все, кроме Тамилы Максимовны, которой все равно не спалось, являлись в присутствие к двенадцати часам. Пызин потребовал, чтобы в каждом отделе хотя бы один человек дежурил с десяти. Бред! Зачем?! От поверхностных гаек перешел к гайкам внутри творческого механизма «Истории».
Ударить по всем сразу было трудно, надо было выбрать наиболее уязвимую фигуру. И конечно, выбрали армянина. Карапет Бабуян попал под удар, очень мало этого заслуживая.
Это был человек сосредоточенный, коротконогий, в тяжелых очках, и ко всему относившийся серьезно. Он никогда ни в малейшей степени не позволял
Когда Пызин пришел с этим, никому не нужным компроматом к шефу, тот опять сильно заскучал. Ссориться с армянским лобби ему не хотелось, но ссориться с властью, которую в данном варианте представлял дурак Пызин, хотелось еще меньше.
– Чего же ты хочешь? – устало и иронично спросил Михаил Михайлович.
Комсомолец не понял иронии и потребовал, чтобы большая часть армян была заменена.
На кого?
Есть кандидатуры. Пызин имел большие связи в кадровых структурах ЦК, и ему не составило труда подобрать подходящих людей, выраженных неармян, для соответствующей работы.
Его сразу обозвали – Ататюрк, хотя информированные люди говорили, что прозвище не совсем справедливое, ведь упомянутый персонаж армян не резал, да и тюрком вроде как был не вполне, но кому дело до таких тонкостей!
На жизни Ларисы пызинское руководство отражалось мало, она легко обходила новые подводные камни. Как раз в это время она развернула обработку общественного мнения в нужном для себя направлении.
Тойво был нейтрализован хорошо продуманными похвалами в адрес эстонской прозы. Лариса назвала Карапета во время одного из совместных походов в буфет «императорским безумцем», намекая на его неумеренно восторженное отношение к шефу, показывая тем самым, что ей нравится роман Яана Кросса, которого Тойво ботворил. Его независимая позиция в редакционном раскладе, формулировавшаяся как «один на льдине», в память о сидевшем за сталинской проволокой отце, дала трещину. Он, как уже сообщалось, пошел лоббировать Лару в кабинет Михаила Михайловича.
Пан Милован в обработке и не нуждался, ему достаточно было узнать желание дамы, и он вскакивал, прижимая обе ладони к сердцу. «Серб и молод», – называл его Питирим. Да, этот мужчина всегда был готов к услугам, но для надежного закрепления этой позиции во время одного из веселых выездов на Галкину квартиру Ларочка отвела рыцаря в комнату отсутствующего сына хозяев, и там они совершили очень быстрый деловитый грех, даже не прекращая сплетничать, как бы обменялись подписями на договоре о взаимной поддержке.
Галку Лара тоже успокоила. Для этого хватило всего лишь одной грубоватой фразы о том, что она для достижения заветного кресла не пойдет банальным женским путем, и не потому, что не интересуется антиквариатом. Сорокалетняя машинистка оценила жест доброй воли, ей действительно не хотелось терять своего статуса, при котором она по умолчанию причислялась к творческим работникам и имела возможность являться на работу не к десяти, а к двенадцати, плюс и ряд других маленьких, но приятных исключений.