Ларочка
Шрифт:
– Не бей меня.
– Иди сюда, – тихо, твердо, успокаивающе сказала ему Нора.
Он поднялся на крыльцо, она взяла его под руку, другой открыла дверь и, входя в подъезд, толкнула один из чемоданов, он покачался, повалился и изобразил «принцип домино», повалив второй.
– Забери это, – сказала, не оборачиваясь, Нора, – я такого не ношу.
И они скрылись в подъезде.
Лариса понимала пока только одно – все не так, как она себе раньше думала. Какие неожиданные измерения открываются, и так внезапно. Чувствуя, что в этом новом мире она пока только ученик, она решила следовать
Да, старые московские семьи – это сильно, это по-глубокому, это с одного разу не переплюнешь.
У афиши «Художественного» на Ларочку накатило какое-то на время отставленное чувство, она вдруг замерла, подняла чемоданы и брезгливо разжала пальцы.
– Я такого не ношу!!! – крикнула она, и никто из окружающих не понял, что это цитата.
Чемоданы лежали в черной, липкой, соленой московской грязи, люди, чертыхаясь, переступали через них, а Ларису трясло, она, выпучившись, смотрела на них и работала ртом, собираясь с возможностями для плевка.
Вот это московская, столичная, старая семья, у них братья спят с сестрами, а она, кристальная Ларочка, оплевана за предпочитаемый ею фасон одежды.
– В чем дело?!
Слава богу, рядом оказалась власть. Милиционер постучал по козырьку антенной большой рации, назвал какой-то позывной. Лариса закивала, подхватила чемоданы, которые она ни за что в жизни не принесет больше в эти места, и помчалась в метро.
27
Приехала в Теплый Стан. Дядя Ли шутил в стиле своего вечного конферанса, что это название не городского района, а «легкого эротического романа». Она не думала об этом, подходя к девятиэтажному кирпичному дому, она думала только об одном: забраться под горячий душ, а после этого переодеться, рухнуть в какое-нибудь кресло и там заснуть до возвращения эстрадного дяди, а еще лучше до возвращения способности смотреть на окружающую жизнь без содрогания.
Она помнила номер квартиры. Поставила чемоданы на площадку у дверей конферансье, подошла к соседской двери – номер семнадцать – и нажала звонок. Нажала и начала рассматривать зрачок глазка, встроенного в дверь как раз напротив ее глаз. Через несколько секунд ей показалось, что там внутри зрачка что-то зародилось. Да что вы там… она опять протянула руку к звонку. В этот момент дверь бесшумно распахнулась, какой-то абсолютно молчаливый мужчина схватил ее за протянутую руку и одним рывком втащил в квартиру.
Дверь захлопнулась.
Лариса могла издавать только нечленораздельные звуки и не могла собраться для сопротивления. Ее решительно и с какой-то опасной умелостью увлекли внутрь квартиры, и вот она уже сидит на роскошной кухне за столом, приходя в себя.
Напротив нее сидит господин Шамарин и отвратительно улыбается, и его отвратительная «сигара» торчит в углу рта. Поскольку он все в этой жизни делает отвратительно, чего же ждать в дальнейшем?
– Что вам надо? – глухо спросила Лариса.
– Ты же знаешь.
Настроение у него было великолепное. У Ларисы оно сделалось просто кромешным, она вдруг подумала,
Умом Лариса понимала, до какой степени пакостно поступил с нею друг семьи, но у нее совершенно не было сил для активного возмущения. Бессилие смешанное с отвращением.
Шамарин достал из холодильника бутылку кипрского муската «лоэль» и початую коробку конфет.
– У вас все равно ничего не получится.
Он положил свою пятнистую лапу на ее скомканную в бессильный кулачок руку:
– У меня всегда все получается. Иногда не с первого раза.
Да, тогда, в первый раз, Лариса его красиво, даже элегантно обдурила, вырвавшись с отзывом неблагодарной Норы из обустроенного для разврата номера. Ушла красиво и легко. Господи, всего лишь прыжок с невысокого второго этажа в сугроб. Если женщина не хочет, то она не хочет.
Шамарин встал, повернулся к стенному шкафу. Шкаф был дорогой, темного, заморского дерева. Достал бокалы. Лариса резко и, как ей казалось, бесшумно встала и ринулась к двери. Не глядя в ее сторону, другой лапой, еще более пятнистой, Шамарин поймал ее за предплечье и вернул на место.
Снова сел напротив, улыбаясь всеми своими бородавками на всех губах и бровях:
– Я ведь и жениться могу.
Лариса чувствовала, что предательство дяди Ли проделало какую-то особенно большую пробоину в системе ее независимости, все силы, вся ирония, способность визжать и царапаться и прочие полезные способности утекают в пробоину, и их неоткуда возобновить.
Но надо что-то придумать. Не может быть, чтобы не было выхода. Что, он ее изнасилует, что ли? Подумав это, она краем глаза увидела сквозь дверной проем и коридор открытую дверь в спальню, спинку белой ампирной кровати, и ей стало совсем тошно. Тошно и свободно. Она встала, прошла на негнущихся ногах к сияющей чистотою мойке и хлестнула туда мутной водицей, остатками аравийского бальзама. Стоя, нагнувшись над раковиной, она поняла, что у Шамарина, к сожалению, все сегодня получится. Она блюет ему в кухонную раковину, как будто уже мстит за то надругательство, которое наверняка совершится.
Профессор спокойно разливал вино.
– Ничего страшного, возьму с ребенком.
Благородный, подумала Лариса, но подумала с отвращением. Вытерла рот затейливо вышитым кухонным полотенцем и, усевшись на место, сказала:
– А вас не смущает, что ребеночек будет еврейский?
Шамарин отхлебнул вина и улыбнулся:
– Ты уверена?
Лариса громко гоготнула:
– Вы что, не видели Рулика?
– Так ты гарантируешь, что ни с кем больше не спала?
Лариса глянула на него недоверчиво: чего это дяденька придуривается?
– Гарантирую.
– Ну, тогда у меня есть дополнительный повод для восхищения тобою.
– Не поняла.
Лариса взяла стакан и много отпила. Было вкусно, и это было жаль, хотелось в этот момент чего-то неприятного, грубого по отношению к себе со стороны окружающего мира.
– Дорогая, получается, что все те месяцы, что я тебя добиваюсь, у тебя был всего лишь один мужчина. Да ты, собственно, можешь идти под венец в фате.