Лакомые кусочки

Ланаган Марго

— Спасибо, — произнесла Лига и, помолчав, повторила: — Спасибо.

За вздохами и шагами мужчин, с облегчением двинувшихся к выходу, ее никто не услышал.

— Добрый человек ушел от нас, Гертен Лонгфилд, — сказал отец Йенса, взявшись за дверь.

Лига смущенно опустила голову. Па был добрым человеком, а она этого не замечала? Добрым, несмотря на его… противоестественное отношение к ней? Что Лига знает о добре и о том, чем оно определяется?

— Сходить за священником? — предложил Йенс.

Его мать укоризненно

покачала головой. Все было понятно, как если бы она произнесла вслух: Неужели сам не видишь? Эти нищеброды не могут позволить себе похороны со священником.

— Я тут кое-что принесла. — Райза плюхнула свою корзину на край лавки и откинула салфетку. В корзине оказались какие-то плошки и куски материи.

— A-а, хорошо, — кивнула мать Йенса. — Я-то знаю, как обряжать покойников, да вот все необходимое закончилось. — Она схоронила всех своих детей, в живых остался один Йенс.

— У него есть рубашка на смену? — озабоченно спросила Грудастая.

— Есть, — подтвердила Лига. Она достала рубаху, сшитую накануне, и в холодном свете всеобщего молчания увидела, что результат ее трудов представляет собой нечто кособокое и стянутое. — Можно взять другую. — Лига принесла лоскуты, на которые была распорота первая рубашка: местами дырявые, местами грубо залатанные. Материя до того износилась, что напоминала тонкую просвечивающую паутину.

— О, эта подойдет, — воскликнула Райза. — Ее можно сшить.

— Да это ж сплошные лохмотья, — заметила Грудастая.

— Ну, так и Лонгфилд отправляется в землю, верно?

Все посмотрели на покойника. Рубаха, в которой он умер, была лучшей из трех.

— А что, если выстирать эту и просушить у огня? Высохнет быстро, — сказала мать Йенса. — Давай-ка, Нэнс, подсоби мне. Ох, бедная его головушка!

— Лига, налей в миску чистой воды. Попробую отмыть волосы, а ты поможешь мне с остальным, — засуетилась Райза. Вздыхая и охая, она принялась расставлять плошки и раскладывать мешочки с травами.

Лига на минутку выскочила за дверь, в осенний день, вроде бы похожий на все остальные и в то же время совершенно иной. Глубоко вдохнула прохладную свежесть, зачерпнула миской воду из ведра и накрыла ведро крышкой. Влажный блеск ярких листьев завораживал. Она вернулась в хижину, где тяжелый спертый воздух уже пропитался ароматом трав, используемых в приготовлениях к похоронам. Лига помнила их запах еще с тех пор, как обряжали ее мать. Райза откупоривала какие-то пузырьки и бормотала себе под нос названия трав и бальзамов.

— Лига, обмоешь отцу ноги и ступни, — велела мать Йенса. — Не надо тебе смотреть на его разбитую голову.

— Хорошо. — Лига была рада, что ею командуют.

— О-о, а у нас тут что-то есть. — Грудастая возилась со штанами Па. Из кармана у пояса она вытащила два грязных размокших свертка.

— Амулеты, что ль? — Грудастая

метнулась к Райзе, едва удержавшись, чтобы не сцапать находку. Мать Йенса перегнулась через голову Па, чтобы разглядеть свертки поближе. В затылке у Лиги закололо мелкими иголочками, по спине рассыпались мурашки. Ребенок в ее чреве, скрытый от глаз этих женщин, словно был третьим свертком с Лечухиным снадобьем.

Грудастая положила оба размокших кулька на стол, точно дохлых мышей, и с опаской развернула обертку.

— Так заворачивает свои богомерзкие штуки Лечуха Энни, — веско произнесла мать Йенса. — Кому знать, как не мне. Я не раз просила ее быть повитухой.

— Фу, — сказала Грудастая, глядя на мокрые черные крошки в первом свертке. Она понюхала их и скривилась. — Какая-то сатанинская трава.

— Энни чего только не добавляет в свои зелья, — промолвила мать Йенса. — Одни снадобья действуют, а другие нужны просто, чтобы ввести в забытье. Помню, помню этот запах.

— Видать, тебе несладко пришлось, — участливо произнесла Райза, склонив голову набок. В ее сочувственном тоне разве что самую чуточку сквозило самодовольство.

— И не говори.

— Что, отец страдал хворобой? — обратилась Грудастая к Лиге.

Та вздрогнула. Она усердно скребла пальцы на ногах Па, жесткие, растрескавшиеся, с обломанными желтыми ногтями.

— Я… Нет. То есть он не говорил…

— Может, подхватил кое-что, о чем дочкам не рассказывают, — вставила Райза, а Грудастая многозначительно кивнула: она, дескать, знает, о чем речь.

Что ж, Лига тоже знает. Была у отца хвороба, была. Сколько раз он стонал, чуть не выл ей в ухо: «Что я могу поделать? Мужчина должен этим заниматься, иначе лопнет!» А потом сотворял с ней это безумие.

Мать Йенса (заметила это одна Лига — ну да, она ведь самая молодая из собравшихся и единственная незамужняя) убрала полотенце с бедер Па и обмыла его детородные органы с подобающей случаю аккуратностью и отрешенным спокойствием. Смотри туда, заставляла себя Лига — и не смотрела, — на вялую мошонку, на маленький сморщенный пенис. Как могла она бояться отца, дрожать от страха перед этой съежившейся фитюлькой? Теперь, когда дух покинул тело и Па перестал быть хозяином своим гениталиям, они утратили свой грозный вид и выглядят не страшнее перьев плохо ощипанной птицы.

То же и с прочими частями отцовского тела: у него больше нет ни души, ни голоса, он просто шмат мяса, который женщины готовят, чтобы затем отправить в большую печь земли, где он сгниет и рассыплется прахом. Па — всего лишь кусок плоти, на который падает холодный свет из незанавешенного окошка; кусок плоти с разверстой неприятно поблескивающей раной на голове, мокрыми волосами, разбитым лицом и зубами.

— Что же ты теперь будешь делать, бедняжка? — запричитала Райза. — К кому пойдешь жить?