Лахезис
Шрифт:
Как раз в тот самый период, когда рассказы про ее полоумного возлюбленного стали чуть не ежедневными, и случилась история с дверной табличкой.
Может сложиться такое впечатление, что мои отношения с Фролычем — это всегда была такая безоблачнобеззаветная дружба, что ничто их не омрачало. Это не совсем так. Вот, к примеру, та ночь, когда я привез в грузовике тело его отца, а он меня ударил по лицу, так что я упал. Или когда я в больнице лежал, после Штабс-Таракана, а он ко мне только в последний день пришел навестить, перед самой уже выпиской — разве
У него ко мне тоже иногда были претензии. Вот например, через некоторое время после того, как мы с Инной у них были, он мне скандал закатил. Кто-то у него на входной двери мелом написал «ФРОЛЫЧ — КАЗЕЛ», и он решил, что это я ему мщу за то, что им Инна не понравилась. Потому что, кроме меня, его Фролычем никто не называет. Ну вы сами подумайте, на фига мне тащиться к нему через весь город, чтобы такую глупость у него на двери написать? Это же просто дурное мальчишество.
Ну я ему дал честное слово, что это не я, и он, как мне показалось, поверил. А мне ему поверить в истории с табличкой было куда труднее, и сейчас вы поймете почему.
Сразу оговорюсь, что он мне, до этой истории во всяком случае, никогда не врал. Ну, почти никогда. Когда он пропал и вкручивал мне про преферанс, то врал, конечно, но это же он не мне, а Людке врал через мое посредство. Если же нас двоих касалось — никогда не врал. А тут… Я ему говорю, Фролыч, ну признайся, что это ты все устроил, ведь некому кроме тебя, у меня же не бывает никто, только ты, ну что уж теперь запираться, когда все уже закончилось, а он — белый весь, глаза бешеные, но никак не хочет сознаться, вижу, что в глаза врет и что умрет скорее здесь на месте, чем правду скажет.
А вдруг и вправду не он? А кто тогда? Тогда кто?
Ну это я вперед забегаю.
В какой-то день я все же решился. Пригласил Инну к себе домой. Я и раньше ее приглашал, но она под всякими предлогами отказывалась, а тут почувствовала, что момент приблизился, и сразу согласилась. Договорились на семь вечера, я ей сказал адрес и поехал домой готовиться. Шампанское по дороге купил, цветы.
У меня на входной двери обнаружилась привинченная табличка. Это я ее называю табличкой, а на самом деле это была квадратная металлическая плита размером с полдвери. Тридцать шурупов сверху, тридцать снизу и по бокам по двадцать четыре. Всего сто восемь шурупов. А на этой доске выгравирована, с виньетками и узорами, огромная надпись: «КОНСТАНТИН БОРИСОВИЧ ШИЛКИН. БОЛЬШОЙ СПЕЦИАЛИСТ».
То, что это работа Фролыча, мне не сразу в голову пришло. Первая и единственная мысль, мною овладевшая, в том состояла, что времени у меня чуть больше часа, а допустить, чтобы девушка это украшение увидела, никак не возможно. Что надо эту доску немедленно отвинтить и выкинуть или спрятать куда-нибудь.
Единственная имевшаяся у меня дома отвертка оказалась совершенно бесполезной — прорези на шурупных головках были под звездочку. Я позвонил в квартиру
— У вас отвертка-звездочка есть? — спросил я.
— А вы из этой квартиры? — поинтересовалась девушка, осмотрев меня сверху донизу. — Подождите минутку, сейчас посмотрю.
Она удалилась, захлопнув за собой дверь, через минуту вернулась с коробкой:
— Выбирайте. Я в этом не понимаю ничего.
В коробке нашлась отвертка с набором стержней, третий по счету к моим шурупам подошел.
— Спасибо большое, — сказал я, — через полчаса верну.
— А это вы — Константин Борисович? — спросила девушка, изучая доску. — Вы по какой части большой специалист?
Ответа она дожидаться не стала, потому, наверное, что заметила мой пакет с шампанским и цветами, и ей стало сразу понятно, по какой части я большой специалист.
Негодяй, приделавший к моей двери эту плиту, был еще большим мерзавцем, чем я думал с самого начала, — он посадил шурупы на масляную краску, и, вернись я на час или два позже, пришлось бы просто менять дверь на новую. Сейчас краска еще не успела схватиться, но все равно пришлось здорово попотеть. Все же сто восемь шурупов — это не кот начихал.
А вот когда я вывинтил последний шуруп и снял плиту (весила она, по моим прикидкам, килограмм двенадцать), я сразу понял, что это привет от Фролыча. Потому что под плитой красовалась огромная черная надпись масляной краской, той же, на которую были посажены шурупы: «КОСТЯ ШИЛКИН — КАЗЕЛ».
Я достал носовой платок и потер черные буквы. Они немного размазались, но это ничего не изменило. Положение становилось критическим — встретить Инну у двери, украшенной этим, было несоизмеримо хуже. Оставалось только одно — привинтить плиту на место, но гравировкой к двери, и хотя выглядеть все это будет по-идиотски, но все же не так, как в первоначальном варианте.
Одного я не учел. В центральной части плита была вдвое толще, чем по краям, поэтому когда я ее перевернул и вкрутил первый шуруп, он вошел в дверь только до середины, и стоило мне убрать руку и потянуться за вторым шурупом, как первый из двери вырвало, и вся эта двенадцатикилограммовая махина углом грохнулась мне на левую ногу.
У меня потемнело в глазах. Наверное, я не то даже чтобы вскрикнул, а просто взвыл, потому что дверь напротив тут же распахнулась.
— Что с вами? — услышал я встревоженный голос.
Я сидел на полу и раскачивался от невыносимой боли, держа левую ногу на весу.
— Ушиблись? — догадалась девушка. — Вам надо срочно в травмпункт, это, вероятно, перелом или трещина в кости. Я в медицинском учусь, это может быть серьезно. Я вызову «скорую»?
Я помотал головой. Мною владело какое-то неслыханное упрямство.
— Не надо «скорую». Ко мне прийти должны.
— Тогда надо непременно холодный компресс. Или опустить ногу в ледяную воду. Давайте я вам помогу дойти до ванной.