Лахезис
Шрифт:
И она мне все рассказала. Два дня назад возле магазина «Детский мир» сотрудниками милиции была задержана работница фабрики Сурина, продававшая с рук по спекулятивной цене предметы детской одежды. При задержании у Суриной была изъята большая спортивная сумка с предметами спекуляции на общую сумму сто двадцать восемь рублей с копейками по госрасценкам. Сурина свою вину признала полностью, пояснила, что предназначенные для продажи предметы в разное время вынесла с производства, укрыв под верхней одеждой, в содеянном искренне раскаивается и просит ее строго не наказывать. Потому
— Вот такая печальная картинка, — сказал Фролыч, когда директриса замолчала. — Но у этой истории счастливый конец. Если бы начальник отделения не был женат на одной из наших бывших тружениц и если бы его жена аккурат в это время не пришла к нему по какой-то своей надобности, то девица сейчас сидела бы на нарах. А завтра-послезавтра мы бы имели тут чрезвычайную комиссию по расследованию. Что у нас отсюда выносят под нательным бельем. Со всеми вытекающими. А так — жена участкового враз сообразила что к чему, позвонила сюда, и тут уж Татьяна Игнатьевна все организовала.
Сурину отпустили, оформив административное правонарушение и изъяв предметы спекуляции. Взамен администрация фабрики обязалась рассмотреть инцидент на заседании товарищеского суда, который заклеймит правонарушительницу, а протокол прислать в отделение, после чего дело будет закрыто. Председательствовать на товарищеском суде будет Фролыч как непосредственный начальник, это уже решено, общественным обвинителем выступит Лариса из отдела кадров, а мне предлагается взять на себя почетную, но не трудоемкую миссию общественного защитника.
— В каком смысле — не трудоемкую? — поинтересовался я.
— В том смысле, что тут нечего обсуждать, — ответила Татьяна Игнатьевна. — Уволить по статье, и пусть катится в свой Сарапул. Вот такое будет решение.
— А зачем тогда суд? Увольняйте, раз такое решение.
Татьяна Игнатьевна повернулась к Фролычу, будто ища поддержки, и выразительно пожала плечами.
— Так положено, — пояснила она мне, продолжая смотреть на Фролыча. — Ее бы иначе замотали в милиции. Возбудили бы дело. А под товарищеский суд ее отпустили.
Без этого никак. Она нам всем еще руки должна целовать, что так все закончится. Что у нее товарищеский суд будет, а не уголовный, за хищение государственного имущества.
Изображать из себя защитника, тем более в подобных обстоятельствах, мне как-то не хотелось. Несмотря на объяснение директрисы. Клоунада какая-то. Я открыл было рот, чтобы отказаться, и тут же его закрыл. Понятия не имею — почему, но у меня вдруг появилось ощущение, что эта история с двойным дном и что-то здесь не так.
И чем дольше у меня в голове играла музыка, тем больше я в этой мысли укреплялся.
Директриса продолжала говорить, что из меня самый подходящий защитник, потому что я — единственный, кто имел возможность наблюдать подсудимую, так сказать, в быту, и потому могу сказать, что она вполне нормальный член коллектива, имеет подруг, старательно и по графику участвует в уборке помещений,
— А, ну теперь понял, — торопливо сказал я, чтобы поскорее все это закончить. — Только вы имейте в виду, что, раз я теперь защитник, то и защищать ее я буду по-настоящему. Иначе я не согласен.
— Ты что? — спросил я с тревогой у Фролыча, когда мы остались вдвоем.
— Вот черт, — он с силой потер виски. — Я уж думал, что прихватило. Нет, ложная тревога. Все нормально. Вроде.
Он пересел на подоконник, под форточку, и неожиданно улыбнулся мне.
— Ну вот Плевако. Вот и попробуешь теперь на практике, чему тебя в вузе обучили.
— А ты что, не попробуешь?
— Я? Нет. Это же товарищеский суд, тут коллектив решает, а не председатель. Мое дело только слово предоставлять в порядке очереди, да результат голосования огласить. Приговор то есть. Потом протокол подписать. Это как комсомольское собрание вести.
Он посмотрел на меня, не переставая улыбаться.
— И как ты собираешься готовиться ее защищать? Чтобы совсем по-настоящему?
— Не знаю пока. С соседками по комнате поговорю. С начальством ее. Она ведь у тебя в цехе?
— У меня.
— Ну и как?
— Да так. Звезд с неба не хватает. Как все. Есть работа — распашонки шьет, нет работы — так сидит. Ничем не выделяется. У меня ни передовиков нет, ни отстающих — все на месте бегут. Да и не гожусь я тебе в свидетели, председателю не положено. Ты знаешь что — ты с соседками поговори для порядку, но Татьяна тебе правильно подсказала: ты больше на жалость дави — мать больная, детство тяжелое, отец на войне героически погиб…
— Да она ж моложе нас — как у нее отец мог на войне погибнуть?
— Да это я к примеру. Может, он на производстве где-нибудь героически погиб.
— А если он не погиб?
— Значит, что-нибудь другое есть. Ты ж не думаешь, что девушку, родившуюся в нашей стране, да еще в городе Сарапуле, пожалеть не за что?
И пошел я думать, за что можно пожалеть девушку, родившуюся в городе Сарапуле. Но сперва я съездил в отделение, чтобы поговорить с милиционерами, которые ее задерживали и допрашивали, эти разговоры затянулись, так что с Мариной Суриной у меня получилось побеседовать только на следующий день. Но сначала ко мне в кабинет заскочила девушка Клава с очередной порцией пирожков, как бы невзначай поинтересовалась будущим товарищеским судом и сообщила многозначительно, что народ сильно настроен против Марины Суриной и голосовать будет за самое строгое наказание, какое только возможно.
— Почему? — спросил я озадаченно.
— А потому, — сказала Клава с какой-то неожиданной ненавистью в голосе, — что они там жируют.
— Кто они и где жируют?
— Вся восьмая комната. Еда у них, косметика у них, дефицит у них всякий. Мы никак понять не могли, откуда что берется, а теперь вот раскрылось. Они всей комнатой с фабрики тащат, потом перепродают и шикуют. А мы — от аванса до получки. Это просто она одна попалась, из всей их гадючьей норы.
— А что же вы раньше молчали?