Лабиринты надежд
Шрифт:
Гордость - роскошь для нищего. Однако, Лара пребывала в ней меньше года. Она вовсе не хотела быть жалкой, стремилась преуспеть во что бы то ни стало, назло всем, и Михаилу в первую очередь. А куда податься, если все серьезные связи и знакомства остались на территории бывшего мужа? Принять помощь из стана врага Лара не могла.
Однажды к ней заявился с деловым предложением Феликс Слуцкий. Некогда они работали довольно дружно в Союзе композиторов и даже прошли через короткий роман. Увы, лысоватый, обильно потеющий Феликс, имеющий характерный силуэт "трапеция" широкой стороной к тяжелым
Оказалось, что средненький совдеповский чиновный еврей превратился в крутого "нового русского", возглавил некий культурный фонд, находящийся под солиднейшей "крышей". Он также явно поднатарел по части деловых переговоров и сразу по пунктам выложил Ларе условия "контракта".
– Ты займешь пост главного консультанта по музейным вопросам. Тысяча баксов плюс загран-выезды и прочее... Набежит прилично. Я гарантирую партнерше финансовое преуспевание и считаю её своей постоянной "девушкой".
– Феликс потупился.
– Ты ведь даже не знаешь, как я переживал... Влюблен-с был, словно гимназист.Не интересен тебе сей прискорбный факт... М-да... Он пощипал бородку.
– Подумаю, - пообещала Лара, и в качестве пробы оставила Фелю у себя ночевать.
Вскоре она уже руководила крупномасштабными акциями - устраивала гастроли, конкурсы, международные конференции, и знать не хотела, откуда берутся деньги на спонсирование столь некоммерческих мероприятий. Собственный "вольво", для разъездов из Москвы на дачу, где, в основном, жила Машка, прекрасные продукты, вещи, игрушки, командировки за границу, светские тусовки. Увы, в придачу ко всем благам прилагался Феля, объявлявший всем вокруг мадам Решетову своей гражданской супругой и требовавший от неё безупречно-семейного поведения. Не столь уж обременительная связь, но полностью ограничивающая свободу. Ну и черт с ней, со свободой! Не о любви же теперь думать?!
Лара удивлялась тому, сколь легко рассталась со своим прошлым в обоятельно-гангстерском лице Лемехова.
Встретив как-то на торжественном банкете Майкла с супругой, Лара одарила его лучезарной улыбкой:
– У меня все о'кей, милый.
– Знаю, знаю...
– пробормотал тот и отвел глаза.Он прекрасно понимал. что несмотря на дорогие шмотки и амбиции состоятельной дамы, его подмосковная девочка осталась простоватой наивной "горняшкой". От слова горничная, бытовавшего в лексеконе светских львов прошлого века. Лара же называла подобный тип "дворняшками". И это определение светилось в её не такой уж простой улыбке.
Лара не сомневалась, что деловой Майкл прекрасно осознал неудачу проведенного обмена. Она выглядела в сто раз лучше, чем его двадцатилетняя беспородная клуша. И, кроме того, - умела говорить!
– Боже ж ты мой!
– Запричитала Катя, оказавшись через полтлрагода в той же кухне, с теми же конфетами и кофе.
– Словно не случилось ничего. Железная ты баба, Ларка. Уважаю.
– Можешь курить.
– Феликс курит, понимаю, - сумрачно констатировала подруга, имея в виду бойфренда.
– Ой, умоляю! Сейчас ты растерзаешь бедного Фелю, а он ни в чем не виноват!
– Поставив на стол разогретые хачапури, Лара села.
– Живу я хорошо, удобно. Чего и всем желаю. Фелю уважаю,а замуж не хочу.
– Зря. Этот налево бегать не станет... У-у... запах дивный.
– Катя загрузила тарелку салатом и хачапури.
– У меня после кофе аппетит зверский.
– У этого и "направо" не очень получается. Но разговоры говорить мастер. Прямо лекции в консерватории.
– Может, для семьи на старости лет так оно и надо?
– Замолкни! Это ты - старая. А мне всего сорок два. Год разницы приравнивается в этой ситуации к пяти. Я и развестись успела, и Фонд возглавить, и Машку к школе подготовила. Пойдет в гуманитарную на Кропоткинской.
– Не пойму я тебя... Ноль эмоций. Я думала, ты в Майкла, как кошка, вцепишься, при такой-то неземной любви.
– А может, не было любви-то?
– Лара уронила нож и серьезно уставилась на подругу.
– Знаешь, что мне иногда кажется? Что мне только одна любовь на жизнь была выдана. Остальное все - фальшивки, стразы. Блестят и ладно. Главное - Машка растет. Да и мне не скучно.
– Еще бы! Хронически преуспевающая вумен. И выглядишь классно, обиженно признала Катя.
– Не расстраивайся, жуй. Каждому свое. Все изначально запрограммировано во вселенском информационном поле. Феликс точно знает. Рыпаться бесполезно. Что тебе в высшей канцелярии выписали, то и получишь копейка в копейку.
– Нет, Лар, я, наконец, поумнела.
– Катя приберегала новость на десерт, но не удержалась.
– Роман перевожу, фантастический. Хороший автор. А редактор...
– Она закатила глаза.
– Тридцати лет, Тарковского всего наизусть шпарит, родственник. Глазищи, как у Христа. И знаешь, мне руку целует!
– Окстись, старушка! Какие мальчики при твоей добродетели?
– Ради него я испорчусь. Стану гадкой-прегадкой. Лар, ты про блузку ничего не сказала. Мой цвет - индиго. Не Версаче, но и не с Лужников.
Лара внимательно присмотрелась к подруге, словно увидела её впервые. Когда встречаешься регулярно больше двадцати лет, то ничего не замечаешь. Была Катька заводной, дерзкой, идеологически невыдержанной. Родила на четвертом курсе от диссидента, и всю жизнь так в резонерках и засиделась. Вроде как мелкомасштабная Новодворская. А теперь - мальчику руку целовать тянет! И блузки помоднее высматривает...
– Поздравляю!
– Лара достала из морозилки ведерки с мороженым. Девушка становится женщиной.
– Мне не накладывай! Одну ложечку. Худею.
– Она пододвинула Ларе очаровательную конусообразную вазочку из рубиновогостекла.
– А я - нет. Буду жрать и заниматься делами до одурения. Доклад на пятнадцать минут сбацала. В субботу улетаю в Милан. Престижная конференция.
– Лара демонстративно уплетала мороженое. И вдруг, сдвинув брови уставилась на подругу - на её изящно вздернутый мизинец, на джокондовскую загадочную полуулыбку.
– Ой, Кэт...Да ты ж влюблена! И знаешь что еще?