Шрифт:
Юрий Касянич
Лабиринт
Фрагменты из писем и бесед с друзьями. 1988-89
"...Я уверен - письма лишены литературного лукавства хотя бы потому, что пишутся только для одного читателя... Ты спрашиваешь: почему стихи? почему проза? Вначале, конечно,- стихи: вступая, поэтизируем мир. Проза - позднее, когда отчужденность стала восприниматься уже почти как от века данная черта эпохи. (Впрочем, раньше, позднее - все относительно... И сборник "Над ивами бессмертных рек", и первая маленькая повесть "Сауна" в "Пещере отражений" увидели свет в одном, 1988 году.) Стихи сродни птицам - есть люди, которые не замечают резвые росчерки птичьих стай, не вслушиваются в тенорки и сопрано обращенной к ним перелетной радости. Проза скорее похожа на неспешный снегопад, а его-то нельзя не заметить. Ты спрашиваешь: почему фантастика? Мир раздражен. Мир на грани. Иногда кажется - нынешнее поколение мутирует так скоротечно, что завтра возникнет разновидность людей, имеющих ядовитые железы и зубы, подобно змеям. Мне скоро тридцать пять, я много работаю с компьютерами, и у меня с ними взаимопонимания больше, чем с иными приятелями... Вводя в прозу то, чего нет, или криволинейные координаты, я надеюсь остановить и заставить оглянуться..." "...Порою мне надоедают слова, что, будучи написанными, любят шалить, проявляясь изнаночными смыслами, или лгут, смеясь над удивлением, которое выступает на моем лице, когда я оглядываю еще не остывшие строки,- и я ухожу бродить по сырым берегам Балтики, на которые накатываются тревожные волны Грига, или уезжаю в осенние концерты Вивальди, и мне кажется, что я в Сигулде, или рассматриваю, как голограмму, музыку Шнитке, или взбираюсь по извилистым горным тропам Баха, пока не затихают доносящиеся снизу песни сабрин и мадонн, собирающих яблоки на снегу..." "...Знаешь, я перечитал "Лабиринт", и мне показалось, что ему можно предпослать посвящение - М. Г. Впрочем, трудно сказать, верно ли оно будет истолковано. Не исключено, что это моя блажь, не знаю. Когда я писал - не думал об этом, но теперь..."
Лабиринт
Повесть
*
Уже к началу лета молодая осока выгорела почти полностью, и среди жалко состарившихся, но по-прежнему несгибаемых желтовато-кремовых клинков, хрустевших, как пергамент, лишь
*
Поразительно все-таки, насколько тесно наше осязание слито с эмоциями; каждое касание кажется всего лишь элементарным взаимодействием с окружающим миром, и вроде бы эти касания не отличаются друг от друга по структуре: извечный труд рецепторов, да и только, но тем не менее - от острого, горячего укола иглы возносится узкий всплеск страха; прикосновение свежего, упругого, в каплях влаги, бутона розы к щеке омывает сердце волной утешения и надежды; через ладонь, ощутившую теплую поверхность, откликается неразведанное или уже выработанное месторождение доброты; скользкий, влажный контакт со змеиным изгибом неизменно открывает клапаны гадливости; внезапная щекотка пропитывает тело невольным смехом; словно в рецепторах, усеивающих кожу, затаены микролинзы - подобно глазным хрусталикам, расщепляющим свет на отдельные цвета, позволяя воспринимать радуги и другие цветовые композиции бытия,- и они, эти микролинзы, расслаивают прикосновение на эмоциональные компоненты; об этом стал размышлять Берт, нащупывая ладонью боковой карман рюкзака, чтоб извлечь баллончик с флуоресцентной краской, когда ощутил на лице мимолетный росчерк крыла летучей мыши, которая, в последний момент избежав столкновения, отпрянула от щеки; царапающий след кожистого взмаха отозвался в душе вспышкой отвращения; надо же - равнодушная кожа, уже шестьдесят четыре года занимающаяся физиономической гимнастикой, так молодо реагирует на прикосновение! или, быть может, я просто на какое-то мгновение упал лицом в паутину сна и испуганно проснулся от неприятно близкого зигзага летучей мыши?
*
Таймер на запястье насчитал уже четыре дня; уже четыре долгих кромешных дня он с неугасающим стартовым энтузиазмом продвигался по лабиринту, оставляя крохи времени на отдых и сон; уступы, острые обломки, впадины под ногами, каждую нужно вовремя нащупать или предугадать; темнота, лабиринт; редкие остановки, чтобы нанести на стену пещеры отметку флуоресцентной краской; и снова вперед - из темноты в темноту; оглянувшись, видеть, как истаивают пятнышки краски, словно маяки или отдаленные огни ночного полустанка; и опять лабиринт и бесформенная неизвестность: долго ли продлится этот полный риска путь и не принесет ли он, завершившись, лишь пасмурный свет тщетности всего совершенного? и два рукава пещеры, усмехнувшиеся тупиками, краткие миги злости на самого себя - словно двигался не в темноте, словно не карабкался с великой предосторожностью по пещерным неровностям, а шагал по широкой гладкой улице и, не прочитав ее название, повернул не туда; и обратный путь из тупиков, крошечные остановки - чтобы загасить черной краской (она размещалась в другом кармане рюкзака) светящиеся обозначения; и вновь лабиринт, и редкие удары фонарем перед собою, когда стремительный конус света мгновенно проглатывал тьму, и ломкие, острые тени, словно зловещие лапы реликтового хищника, когтились над ним, и не привыкшие к вторжениям в их тишину летучие мыши заполняли пространство серо-черным листопадом; Берт с детства испытывал необоримое отвращение к мышам всякого рода: и домашним, и летучим, и мышелюдям, которые гадят там же, где и обитают, и, соблазненные едва различимым копченым запашком мелкой выгоды, часто лезут в тривиальную мышеловку, чтобы заполучить в награду за жадность - переломленный хребет; к удивлению и радости Берта, ни сырости, ни слизи, ни тяжелого воздуха, ни замшелых или заплесневелых поверхностей в лабиринте не было, все ползучие и членистоногие твари остались там, на жаре; летучие мыши были единственными, кто обитал в этом темном, извилистом кишечнике скал.
*
Когда сто пятьдесят лет назад в горах произошла - как предполагали вначале - карстовая катастрофа, которая, к счастью, обошлась без жертвоприношений на алтари природы: город лишь немного тряхануло, повалив дюжину фонарных столбов; после визита международной экспедиции в городе начался настоящий "пещерный" бум: возникали клубы любителей, группы поклонников, кружки юных друзей; афишные щиты ломились от красочных офсетных плакатов, влекущих вступить в члены клуба "Распадок" или организации "Бездна", в школах появились спецклассы со спецуклоном, в моду расторопно вошли туристические и альпинистские башмаки, в театры и на банкеты ходили в штормовках и брезентовых платьях; пожарные машины, полосуя тишину улиц леденящими душу сиренами, то и дело срывались на вызовы - снимать малолетних энтузиастов, которые, вбив крюки в стены своих домов, пытались совершить восхождение и, сорвавшись, повисали над пропастью улицы на последнем страховочном шансе; но, как и во время любой эпидемии, пик миновал, массы переболели; остались грозные публикации, предостерегающие от легкомысленного поведения в горах, рассказы о канувших в безвестность дилетантах, сознательно двинувшихся навстречу нелепой смерти; позднее поползли слухи, что в горах-то, оказывается, есть лабиринт, который ведет не то к несметным сокровищам, не то к разгадке какой-то небывалой тайны (хотя, глубоко поразмыслив, можно было прийти к заключению, что тайн-то уже и вовсе не осталось), не то к вратам вечного блаженства (это, пожалуй, была самая приемлемая версия); в кругах клерикалов, а потом и на проповедях стала протаскиваться проветренная от нафталина и потому показавшаяся новой идея о том, что в горах, в конце лабиринта, есть сияющий колодец, напрямую соединяющийся с небом, и все, достигшие его, непременно вознесутся в рай, получив во время вертикального взлета отпущение любых земных грехов; религия в городе была похожа на запущенный огород, в который периодически забегают одичавшие козлы, чтобы поискать в бурьяне листы выродившейся капусты; интеллигенты кисло морщились, услышав, что возвращаются времена, когда считали, что в постжизни есть две возможности: либо адские сковородки и котлы, либо райские кущи; но когда махрово зацвел миф о лабиринте, пустовавшие храмы на какое-то время стали местами паломничества изверившихся горожан, удивительно возросла популярность обрядов и церковной атрибутики, однако гулкие речитативные призывы святых отцов испытать судьбу - в свете всех сумрачных событий, окутывавших массовые попытки победить лабиринт,- выглядели настолько пугающе и провокационно, что даже самые незлобивые прихожане, поминая лабиринт в спокойных застольных беседах, нет-нет да и посылали проповедников в направлении сияющего колодца, оснастив подобные пожелания едким словцом;
*
Через десять лет после катастрофы на город обрушилось новое испытание пропали, исчезли, канули в безвестность все самолеты, вылетевшие с городского аэродрома, то же самое произошло с поездами, автобусами и машинами, выехавшими из города; впоследствии, провожавшие и простившиеся, все, кто утратил (утратил ли?) родных и близких, находились в смятении как квалифицировать внезапные потери, устраивать ли скорбные сороковые дни с нетрезвыми застольями (слезы, объятия, нелепые воспоминания, резиновые тексты о бренности бытия; мир праху, земля пухом эт цетэра); никто не мог осознать, как в цивилизованном обществе может появиться категория жителей, пропавших без вести; после шока началась паника: в ожидании худшего население превратило денежные запасы в товары (горе - горем, а жить-то надо!), и вскоре самодовольные витрины магазинов стыдливо оскудели; впрочем, город в несколько миллионов жителей был похож на государство в миниатюре и при некотором напряжении - санкции, ограничения, правила - мог функционировать как космический корабль в автономном полете; и опять-таки клерикалы оперативнее всех откликнулись на бедствие; в храмах непрерывно происходили заздравные богослужения о тех, кто не вернулся в город, уйдя в жизнь иную, возможно, даже лучшую, чем эта; религиозные чувства утешили многих, да и церковная казна заметно отяжелела; всех, кто позднее пытался преодолеть коварный рубеж, нарушить установленное (свыше? сбоку? откуда? кем?) негласное табу на переход невидимой границы, отделившей город от остального мира, постигли увечья; эфир безмолвствовал, железнодорожные магистрали и шоссе стали именовать дорогами в никуда, рельсы ржавели, между шпалами буйно цвела льнянка и тянула проволочные стебли пастушья сумка; измерения показывали невероятное напряжение магнитного поля на роковых границах; в то же время астрономы сообщали, что никаких серьезных отклонений в положении и параметрах движения планеты не произошло; город стал похожим на осьминога, который постепенно подтягивает под себя щупальца дорог, коммуникации; город оказался в оглушительной изоляции; карантин? или больше на планете ничего не осталось? пресса и ученые извергали догадки, повсюду кипели дискуссии и ветвились публичные лекции, к единому мнению прийти не удалось; было решено считать все случившееся сверхъестественным явлением (значит, все-таки - тайна!-язвили некоторые);
*
Когда Берт, закончив образование, стал пристально заниматься историей,лет тридцать пять назад, - лабиринт был уже надежно погребен под барханами забвения, поколения смирились с состоянием катастрофической изоляции, и дремлющая обывательская масса содрогалась в совеющем неудовлетворяющем гомеостазе, ожидая какой-нибудь природной или социальной бури, чтобы оживиться, поразвлечься созерцанием, а при случае и принять в ней участие; изучая документы тех лет, он пришел к выводу, что появление лабиринта, вернее, легенды о нем, и все, что было связано с лабиринтом, стало причиной серьезной активации умов в изолированном городе, потребовало четкой позиции и конкретной точки зрения; преодоление лабиринта - в буквальном и переносном смыслах - стало общественным идеалом; все - от молодежи до стариков - зачитывались романами "Карстовый раунд" и "Мраморная амазонка", которые вышли массовыми тиражами; молодежь города ринулась в науку; свежая прививка оживила старые ветви, которые вновь начали обильно плодоносить; прошло около четырех десятилетий; молодые, поседев, стали академиками, а технология показала такие возможности, которые еще недавно казались сном; наслаждаясь зеленоватой прохладой архивов, молодой, распираемый надеждами и планами, Берт писал книгу о лабиринте, медленно, любовно поглаживая взглядом стеллажи с книгами и документами; под лиственный шелест кондиционеров он предвкушал эффект, с которым появится его книга, и уже самодовольно - пока еще в мыслях - пожимал влажные от зависти ладони коллег; он надеялся призвать сограждан оглянуться, оценить значение лабиринта и обратиться к реставрации утраченных нравственных ценностей; однако, коллеги, с которыми он обсуждал контуры своего замысла, иронически хмурили брови - наивняк, псих, книжный червь, оглянись вокруг, неужели кто-нибудь сочтет тебя нормальным, услышав парадоксальный призыв: "Назад в пещеру!", попробуй еще пробить публикацию такой сомнительной рукописи, в редакциях схватятся за головы - крамола! а массы все равно проспят; к чему окунаться в эпоху острых социальных различий из времени, где все стали равны благодаря технологии, которая требует минимума затрат? в тот год они еще не знали, что воцарилась жара, и не могли предполагать, какие драматические последствия будет иметь этот очередной необычный карающий феномен.
*
В первые дни Берту было зябко в пещере; термометр, встроенный в таймер, показывал постоянную температуру - около четырнадцати по Цельсию; после стольких лет изнурительной жары прохлада казалась невероятным благом, внушавшим телу недоумение и опасения, однако воздух был недвижим, что говорило об отсутствии близких выходов на поверхность; в то же время не было риска оказаться на пронизывающем простудном сквозняке; дышалось молодо, легко, мышцы не пропитывала свинцовая усталость, кратких привалов вполне хватало для восстановления.
*
Жара началась в том году, когда аспирант Берт приступил к работе над своей книгой; впервые не настала осень, календари по привычке теряли лист за листом, а кроны лип и каштанов оставались на удивление зелеными, хотя и утрачивали с каждым днем летнюю свежесть; к началу ноября затянувшаяся жара неспешно свернула листья-долгожители в трубочки, словно на парки, сады и бульвары обрушились тучи гусениц-листоверток; люди, в недоумении глядя друг на друга, продолжали носить летнюю одежду, разговоры о расшутившейся погоде стали напоминать заезженную пластинку; с удивительной расторопностью клерикалы (а еще догматики!) увидели в затянувшемся лете роковое знамение, в храмовых молебнах они убеждали бога положить конец солнечным бесчинствам, в проповедях набатом звучала мысль, что жара это кара людям, погрязшим в болотах греха, что город был изолирован богом, чтобы грех, как чума, не расползся по планете; синоптики и метеорологи с уверенностью, обеспеченной твердым денежным эквивалентом, врали, давая долгосрочные прогнозы, в которые подпускался неяркий краситель надежды на перемену погоды, ибо зима находилась под очевидной угрозой, и детвора озадаченно вопрошала родителей, когда же пойдет снег; но снег так и не выпал, зима не состоялась, лыжи и санки невостребованно пропылились в кладовках и сараях; весна была похожа на осень и зиму, набухшие почки столкнули гремящую зелено-бурую листву, и через три недели кроны покрылись изумрудными брызгами; в городе все чаще обнаруживали свое присутствие змеи, они нагло валялись, свернувшись чешуйчатыми кольцами на бетонных парковых площадках, как забытые шланги; заползали в песочницы, вызывая панический ужас среди издерганных мамаш, которые по привычке издали орали на своих детей, временами выныривая из непоследовательной болтовни; и как только в воздухе раздавался крик тревоги - эти самые мамаши и медлительные, согбенные и статные бабушки, разом отринув все мысли о хондрозах, ишиасах и подаграх, обретали поразительную стрессовую подвижность, и все стремительно возносили детей на руки, укладывали в коляски и катили прочь; и не менее перепутанная змея внезапно оставалась в полном одиночестве, даже не успев продемонстрировать свою агрессивность; и на казалось бы безопасных архивных полках завелись скорпионы, они даже овладели кабинетом, который Берту выделили для работы; однажды, открыв ящик письменного стола (стол был старинный, даже древний, темной полировки, с инкрустацией на столешнице, у каждого ящика была резная ручка - не чета нынешним стилизациям), он с изумлением увидел, что смоляная самка скорпиона вывела там свое поганое потомство и, почувствовав угрозу, воинственно нацелила на возможного обидчика ядовитый хвост, схожий с маленьким манипулятором; баллончик с инсектицидом, который Берт, перебежав улицу, купил в сутулом магазинчике под вывеской "На всякий случай",- несколько щедрых, от души, струй, и скорпиониха со своими гадкими детенышами захлебнулась отравой, так и не наказав обидчика, а Берт брезгливо собрал пинцетом дохлых тварей на листок бумаги и с удовольствием отнес в мусороприемник; вернувшись, он проветрил кабинет, включил озонатор, расслабленно опустился в обитое кожей кресло и тут же вскочил, испустив непроизвольный крик испуга,- на широком матово-кофейном подлокотнике взметнулся чёрный ядовитый фонтанчик скорпионьего хвоста; приходилось смириться с постоянным присутствием членистоногой нечисти где-то рядом; взгляды горожан стали озабоченнее и внимательнее, движения осторожнее - поначалу всем и всюду мерещились сколопендры, скорпионы, пауки, тропические сороконожки, которые с приходом жары естественным образом (но неведомо откуда) пополнили насекомый мир города; наиболее неуравновешенная часть населения усиленно муссировала слухи о якобы имевшей место диверсии, кто-то даже утверждал, что ночью видел пролетавший самолет, который распылял над городом личинки этих ядовитых пакостей; самолет? откуда? уже давно никто не летает! даже птицы обленились! медицинские лаборатории денно и нощно трудились над изготовлением больших партий прививочной сыворотки, началась поголовная вакцинация; теперь брандмауэры и афишные тумбы пестрели яркими плакатами "Все на вакцинацию" с изображениями последствий от укусов опасных насекомых, к плакатам прилагались адреса круглосуточно действующих прививочных пунктов, в учреждениях проводились занятия по оказанию первой помощи при укусах; предприимчивые ремесленники реагировали на сей малоприятный феномен по-своему: затопили витрины и прилавки своих лавочек морем маек с изображенными на них пауками и многоножками, обвивающими грудь, и надписями типа "Раздавим скорпиона!" одним словом, город ответил на предложенное природой испытание организованно и достойно, хотя, как обычно, нашлось немало паникеров, которые через день ходили на прививки, что вызвало случаи тяжелой аллергии;
*
Незадолго до ухода в лабиринт Берт навестил своего старого приятеля Стина Ведора, возглавлявшего лабораторию в Биоцентре, прошел курс пролонгированной вакцинации и теперь, в немых потемках пещеры, чувствовал себя в безопасности, хотя, понятно, не хотел бы нарваться на лишние укусы и поэтому был предусмотрителен; но, судя по всему, свежая прохлада лабиринта уже не привлекала гадов; они с удовольствием размножались на жаре, которая длилась вот уже тридцать семь лет; был вечер, когда они со Стином сидели в просторном холле Биоцентра; когда-то стены холла были застеклены - за ними широкими террасами расплескивался вниз буйный ботанический сад; ныне же сад оскудел под непрерывными солнечными атаками, многие виды погибли, и скорбные проплешины латались засухоустойчивыми деревьями и кустарниками; на стеклянных стенах навсегда загрустили двойные жалюзи, о полоски которых сейчас разбивались интенсивные закатные потоки деспотичного светила; конечно, Стина опечалило решение Берта идти в лабиринт, они сосредоточенно молчали под шелест карликовых берез, которые росли в холле (после наступления жары комнатные пальмы, фикусы и монстеры, составлявшие неотъемлемую часть административных интерьеров, оказались на улицах и в скверах, а традиционные лиственные деревья и кустарники спрятались в помещения, поближе к спасительной прохладе кондиционеров); они мало говорили; есть такой уровень отношений и такая концентрация взаимного жизненного опыта, когда вопросы кажутся риторическими и очевидность ответов даже несколько пугает, это была такая степень многолетней дружбы, когда общению нужна не информация, а элементарное присутствие, подтверждающее, что в жизни, с постоянством меняющей свои пульсирующие очертания, какие-то основы остаются неизменными; и это ощущение, которое усиливалось прощальным мотивом, всегда набегающим в час заката, приносило грусть, похожую на усталость; на губах, как соль после морской прогулки на резвой яхте, выступала шероховатая улыбка, словно благодаря жизнь за самую возможность существования в ней; но поскольку ни Берт, ни Стин ни сном ни духом не ведали, чем завершится рискованная затея, в которой было скорее отчаяние, чем желание заглянуть за границы неведомого, они не говорили - хотя и думали - о возвращении Берта, о долгом разговоре, который может состояться при той далекой (а может, и не очень далекой, но возможно ли?) встрече; рядом незримо витала тень роковой вероятности, имя которой было "никогда", и заговорить о возвращении означало бы согласиться с тем, что тень эта реальна, как реален этот серебристый мерцающий фонтан, который остужал слух и зрение; все было понятно; в свое время Стин пережил вместе с Бертом оглушительный свист критики, когда появилась книга о лабиринте, он же был свидетелем ровного сонного дыхания читательского океана, который успешно проспал и книгу, и свист; конечно, Берт тогда был в отчаянии, общение с миром прошлого до некоторой степени лишило его чувства реальности, и несмотря на то, что в книге он убедительно констатировал, затронув и причины, несколько признаков пассивности социальной массы, ему и в голову не пришло, что эта пассивность выразится в отношении к нему; разбитый, разочарованный, он запретил себе исторические раскопки на нравственные темы, задушил надежду бросить искру разума в надвигающийся жаркий мрак и устроился консультантом на киностудию: там весело жарили исторические мюзиклы с кровью; мюзиклы приятно щекотали ожиревшие сердчишки потребителей, принося обильную кассовую прибыль; они изредка виделись со Стином, Берт горько иронизировал, именуя себя дешевой проституткой, Стин пытался утешать, слова были явно лишними, оба понимали все, Берт обижался, вспыхивал, как спичка, потом извинялся, угасал, и окончательное примирение происходило в холодных банях, которые с - наступлением жары стали очень популярны среди горожан.