Лабиринт памяти
Шрифт:
И поэтому он, не осознавая, что делает, крепко хватает её за запястье и тащит за собой, заставляя завернуть за угол. А когда они оказываются в безлюдном коридоре, уже не может сдерживаться и позволяет себе жадно приникнуть к её губам.
В эту секунду ему всё равно, что их могут увидеть, он просто не может насытиться этим поцелуем, а Грейнджер, которая с такой охотой отвечает на его безумный порыв, похоже, сама не горит желанием прекратить происходящее.
Драко не помнит, как они оказались в пустом классе, и не уверен, что им хватило сил прерваться, чтобы наложить заклятие на дверь, хотя Грейнджер вроде всё же использовала какие-то чары. Он чувствует, что у него дрожат руки, когда расстёгивает её зимнюю мантию, а затем и форменную
Когда они понимают, что оба полностью готовы.
Драко слышит, как Грейнджер нетерпеливо расстёгивает его брюки, а следом уверенно обхватывает его плоть ладонью и слегка сжимает, вырывая у него хриплый стон. И в этот миг он, наверное, становится совершенно безумным, потому что резко опрокидывает Гермиону на парту и прижимает её руки к столешнице.
— Ты уверена? — рычит он, зная, что, если сейчас не остановится, уже не сможет остановиться: дни, проведённые без неё, почти довели его до ручки.
Грейнджер тяжело дышит и смотрит на него широко раскрытыми глазами, и Драко не может противиться желанию её поцеловать, потому что снова видит тот чёртов взгляд. Она отвечает на поцелуй, и едва заметно подаётся к нему бёдрами, и стонет в губы, чем заводит ещё больше, хотя Драко не думал, что это вообще возможно.
— Ответь сейчас же, пока не поздно! — почти кричит он, оторвавшись от неё.
— Да… уверена, — через несколько секунд отчаянно выдыхает Грейнджер, и он отпускает себя.
Драко смещается ниже и проводит языком вверх по внутренней поверхности бедра Гермионы, вырывая у той всхлип, а затем касается её губами. Он ласкает её то еле ощутимо, то усиливая движения и, похоже, находит правильный ритм, потому что у Грейнджер начинает прерываться дыхание и она стонет так, что Драко надеется — на класс наложено, помимо прочих, заклятие звукоизоляции. Его возбуждает её реакция, её запах и вкус, и, когда она в последний раз коротко вскрикивает, выгибаясь в спине, он почти стонет сам, чувствуя, как судороги сотрясают тело Грейнджер. Он ловит себя на мысли, что ещё никогда ни одна девушка не возбуждала его больше, чем та, что сейчас лежит перед ним, и тот факт, что она — Гермиона Грейнджер, грязнокровка, сосредоточение вбитых в его голову запретов, и пугает, и странно волнует его.
Драко не спеша поднимается, наблюдая, как Гермиона понемногу приходит в себя, и мягко притягивает ту за бёдра к краю стола. Он подходит к ней почти вплотную и замечает, как глаза Грейнджер слегка округляются и в них мелькает страх.
— Это немного больно… — неуверенно говорит Драко, вспоминая тот первый раз, когда он лишал девственности Пэнси несколько лет назад.
— Давай, — уверенно откликается Гермиона, и он делает небольшой толчок бёдрами, медленно продвигаясь вперёд и заглушая её вскрик поцелуем. Драко чувствует острую боль, когда входит почти до конца, ведь он ощущает, как Грейнджер наверняка до крови прокусывает его губу.
Он замирает в сомнении, глядя в искажённое болью лицо, но она еле заметно кивает, и он слегка подаётся назад, чтобы войти ещё раз, только ещё немного глубже. Драко начинает не торопясь двигаться, в то время как Гермиона тяжело дышит и впивается ногтями ему в спину, и от этого он едва сдерживается, чтобы не кончить. Он просто не может поверить своим глазам: то, о чём он так долго думал, представляя, тайно мечтая и ругая себя за это, происходит на самом деле. Вот она, Грейнджер — лежит под ним практически обнажённая, широко раскинув ноги, а он внутри, и это так восхитительно, охренительно, прекрасно, что на какой-то миг Драко забывает обо
Проходит совсем немного времени, и Грейнджер начинает стонать так, что Драко приходится проявлять недюжинную выдержку, чтобы не излиться в неё, и он терпит, крепко сжав зубы, усилием воли заставляя себя немного сбавить темп. Но когда он это делает, Грейнджер внезапно открывает глаза и сама подаётся бёдрами ему навстречу, тем самым окончательно сводя его с ума.
— Блять, что же ты делаешь… — рычит он, ускоряя темп, и грубо впивается в её губы, прикусывая, и в это самое мгновение ощущает, как она начинает извиваться под ним, достигая высшей точки.
И в это самое мгновение кажется, что всё вокруг взрывается, озаряется, а затем исчезает, оглушая Драко, когда он следует за ней.
***
Гермиона не может поверить, что сделала это.
Когда она уезжала на каникулы в Нору, то была уверена, что после возвращения в школу всё будет кончено. Она думала, что, встретив Рона, сможет забыть о Драко и о тех пугающих, неправильных вещах, которые она ему позволяла с собой делать. Она надеялась, что её отношение к нему станет прежним, и она больше не будет его хотеть.
Но она ошибалась.
Всё пошло совершенно не так. Когда Гермиона увидела Рона и ощутила его робкий поцелуй, она не почувствовала ничего. И это по-настоящему шокировало, ведь она ожидала испытать хотя бы что-то отдалённо похожее на те чувства, которые у неё вызывали поцелуи Драко, а потому сделала всё, чтобы остаться с Роном наедине, когда сама проявила инициативу и притянула того к себе, желая проверить снова. Рон удивился её внезапному порыву, но ответил на поцелуй, а ещё крепче обнял Гермиону, в то время как она сама отчаянно пыталась вызвать в себе хоть крупицу былого желания, но вместо этого ощущала лишь досаду и злость. Видимо, переживаемые ею эмоции выплеснулись в ещё более настойчивые движения губ, что Рону, очевидно, не понравилось, и, когда он сам её вскоре отстранил, она готова была расплакаться от отчаяния.
— Гермиона, я думаю, нам стоит остановиться, — сказал он, глядя на неё со смесью настороженности и сожаления. — Понимаешь, я не хочу морочить тебе голову. Я знаю, как для тебя важны отношения, и поэтому не хочу тебя разочаровать, ведь я… Я пока не готов, Гермиона. Прошло слишком мало времени.
У неё по лицу текли слёзы, и, наверное, Рон принял их за слёзы обиды, но на самом деле Гермиона плакала совершенно из-за другого: она просто понимала, что вся её влюблённость, которую она бережно хранила в сердце несколько лет, куда-то улетучилась, растворилась вместе с войной, отобравшей детство. Гермиона знала, что сейчас всем было не до отношений, в особенности Рону, который ещё не до конца оправился от смерти Фреда, и она принимала это. Но горечь ситуации заключалась в том, что ей самой, оставшейся без опеки родителей, которым она до сих не решилась вернуть память, без поддержки друзей, которые всё время были далеко, — ей, как никогда, хотелось ощущать, что она кому-то нужна. И странным образом Малфою удавалось удовлетворять эту её бешеную потребность, пусть и в особенной, извращённой манере, а ещё рядом с ним Гермиона вспоминала, что способна испытывать что-то, помимо боли, страданий и сожаления. Она чувствовала себя живой, хотя платила за это тем, что предавала свои же внутренние принципы, предавала друзей и близких людей, находя неожиданное утешение в объятиях бывшего Пожирателя Смерти, бывшего врага и человека, который ещё несколько месяцев назад стоял на стороне тех, кто убивал таких, как она.