Лабиринт Осириса
Шрифт:
Имя Садека гремело еще до того, как Халифа поступил на работу в полицию. Они пару раз встречались по служебной надобности, но по-настоящему не разговаривали. Садек славился своей крутизной. Но не той крутизной, которая была у шефа Хассани или его предшественника Эхаба Али Махфуза. Их крутизна была целиком физической и заключалась в кулаках. Садек умел логически мыслить и имел вкус к интриге и сложным ходам. Если Хассани и Махфуз не могли придумать ничего иного, как закатать рукава и прессовать подозреваемого, Садек предпочитал отойти в тень и дергать за ниточки, пока другие марали руки. Его боялись все: и полицейские, и гражданские.
– Итак, инспектор, вы приехали по поводу человека без лица.
Никаких преамбул, прямо к делу. А обращение «инспектор» должно было напомнить Халифе о его месте на служебной лестнице. Следовало проявлять осторожность. Даже на пенсии Садек был не тем человеком, с которым возникало желание спорить.
– Вы тогда руководили расследованием. – Халифа достал из стоявшего у его ног пластикового пакета две папки. – Хотелось бы прояснить пару вещей.
– Через сорок лет после события?
– Товарищ упомянул об этом деле. И я решил заняться. Личный интерес.
Он решил не упоминать Бен-Роя. Слышал, что в 1973 году во время войны Судного дня брат Садека попал к израильтянам в тюрьму. И Садек вряд ли захотел бы помогать израильскому детективу, пусть даже косвенным образом. В немигающих глазах бывшего начальника полиции было что-то от рептилии. Халифа испугался, что сейчас Садек потребует от него деталей. Но к его облегчению, тот отставил чай и протянул руку:
– Покажите.
Взяв документы, он надел очки и открыл папку.
– Сколько же времени прошло с тех пор, как я это видел. Мое первое дело в должности старшего инспектора. Запоминающееся начало.
Он вынул фотографию и повернул к свету. Пинскер сидел в углу погребальной камеры, привалившись к стене. Сухая жара пустыни мумифицировала тело. Голова была откинута назад, кожа высохла и была неестественно натянута, словно скелет упаковали в грязную белую оберточную бумагу. В руке покойник держал кожаную маску с ремешками и пряжками. Там где у людей находится лицо, не было вообще ничего – плоское место с двумя маленькими дырочками глаз, щелью рта без губ и небольшой выпуклостью, которая должна была означать нос.
– Красавчик, – проворчал Садек, возвращая фотографию в папку. – В свое время мне пришлось видеть страшные смерти, но эта… Полагаю, вы ознакомились с заключением патологоанатома?
Халифа ознакомился и должен был признать, что чтение не доставило ему удовольствия. В результате падения в шахту Пинскер сломал обе ноги, правую руку и три ребра. Кроме того, у него была разорвана селезенка, серьезно поврежден затылок. Несмотря на тяжелые травмы, он остался жив. Об этом свидетельствовал тот факт, что он сумел переползти в погребальную камеру, соорудить примитивные лубки для сломанных конечностей и наложить на голову повязку. Из-за давности события и мумифицированности тела точная оценка оказалась невозможна, но,
Садек закрыл папку и снял очки.
– Так что вы хотели прояснить?
– Кое-что в связи с показаниями женщины, – ответил Халифа, протягивая руку и принимая обратно папку. – Этой ингилезии. Миссис… – Он переворошил листы и нашел фамилию: – Боуэрс. Есть нечто такое, чего я не понимаю.
Садек поднял стакан, сделал глоток чаю и жестом дал знак Халифе продолжать.
– Согласно ее показаниям, она гуляла с мужем в горах и задержалась, чтобы… – он снова сверился с записями, – чтобы сделать то, что иногда требуется делать дамам. Полагаю, это означает…
– Пописать.
– Вот именно. Но споткнулась, упала, покатилась по склону и провалилась в шахту. – Халифа поднял глаза на Садека, и тот едва заметно кивнул, давая понять, что собеседник правильно изложил цепь событий. – Еще она заявила, что до этого не заметила отверстия в шахту, поскольку оно было завалено ветвями.
На этот раз Садек не кивнул, только смотрел на Халифу. Уголки его губ слегка поднялись, изображая подобие улыбки.
– Показания снимали вы? Так? В день происшествия после того, как женщину переправили на вертолете в Центральную больницу Луксора?
– Насколько помню, все так и было.
– Понимаю, дело давнее, но не могли бы вы сказать, какой она вам показалась? Было ли у нее сотрясение мозга, спутанное сознание?
– Она же была хавагой. На мой взгляд, у них у всех спутанное сознание.
Халифа улыбнулся шутке.
– Я вот о чем…
– Я прекрасно понял, о чем вы. – Уголки губ старого полицейского поднялись чуть выше, и улыбка стала заметнее, словно он догадался, куда метит его собеседник, и это доставило ему удовольствие. – Нет, эта женщина нисколько не путалась. Наоборот, принимая во внимание, что она недавно свалилась в шахту глубиной около семи метров и обнаружила на дне мертвеца, отвечала на редкость вразумительно.
– И по поводу закрывавших отверстие в шахту ветвей выразилась определенно?
– Вполне определенно. Совершенно определенно.
– Вот этого-то я и не понимаю. Если ветки лежали на отверстии в шахту…
Халифа не продолжал. Садек поднял руку, призывая его замолчать. Теперь бывший начальник полиции широко улыбался, хотя его глаза по-прежнему отливали сталью. Неприятное несоответствие: словно какая-то его часть подсмеивалась над Халифой, в то время как другая – предостерегала. С кухни послышался очередной приглушенный щелчок – еще одна муха рассталась с жизнью. Садек выдержал паузу и заговорил:
– Я слышал, вы человек сообразительный.
– Простите?
– Так отзываются о вас Хассани, Махфуз и другие. Называют вас одним из самых сообразительных людей в полиции. Говорят, вы умеете заметить то, что не видят другие.
Он отставил стакан с чаем и, положив руки на деревянные подлокотники кресла, обхватил пальцами вырезанные в форме скарабеев концы. Халифа заметил, что ногти на его больших пальцах были намного длиннее, чем на других, словно он специально их отращивал.
– А еще недисциплинированный, так мне сказали. В мое время это не сошло бы вам с рук. В мое время недисциплинированных не было.