Кыхма
Шрифт:
То, что бывает осенью, называется сакман. Овцы плодятся, чтобы наполнить пространство загонов. Ведь люди тоже плодятся, чтобы не пустовали их загоны – военная часть, тюрьма, станция и заброшенный поселок в степи.
Когда появляются ягнята, отару делят на небольшие группы с пометом примерно одного возраста в каждой, иначе – как у людей – молодняк покрупнее будет отбивать молоко у тех, кто поменьше. Подросшие ребята будут отталкивать от матерей своих более слабых сородичей. Пасти эти временные группы нужно отдельно, следя, чтобы овцы – они, как и люди, любят сбиваться в стадо – не воссоединились. Поэтому осенью чабаны нанимают сакманщиков.
Зимой, когда выжить в поселке особенно трудно, трудно и найти работу. Можно разве
Но когда двуногие вернутся в свой хлев – тут-то самое интересное – денежки у них не задержатся. Бацеха, Скок и Копыто чуют купюры сразу, им стоит разок взглянуть на человечка, чтобы понять, где он припрятал свой заработок. А возвращаться без денег – хуже всего. За такое могут и убить. Пошел на заработки – приходи с заработком.
Разве овца может сберечь свою шерсть? Придет время, она лишится и мяса. Она – баранина, ее дело – шашлык. Можно еще наняться отары на бойню перегонять. Там конвейер целая бригада обслуживает. Конвейер движется – крюки движутся. По кругу, по кругу. Один добрый молодец подвешивает овцу головой вниз, проколов ей крюком задние ноги. Конвейер движется. Следующий перерезает кривым ножом горло – внизу есть желоб для крови. Запах плоти, приторный, сладкий, теплый. Конвейер движется. Большой короб для овечьих голов. Мутные, бессмысленные глаза, размазанные красные пятна на блестящем металле, тягучая слизь. Движется. Распарывают брюхо, вытаскивают потроха. Вонь утробного кала.
Движется. Несколько надрезов, и шкуру снимают быстро, как пальто в гардеробе. Движется. Здесь готовая туша, а там уже новую овцу за ноги подвешивают. Вечный круговорот крюков на мясокомбинате.
Парус иногда представлял такой же конец людей. Люди заслужили крюка. Они не любят Бориса Паруса.
Сейчас троица в землянке расслабилась. Они устали за ночь – теперь время отдыха, время удовольствия. А Парус здесь чужой. Бацеха уже разлил по второй. Три кружки. На дно четвертой не упало ни капли. Тяжелое уныние, монотонное, как степь, со всех сторон окружавшая Кыхму, все больше овладевало душой Паруса. Он попытался изменить свою жизнь. Последний раз он решил отчаянно побороться. Как бездомная собака, старался прибиться то к одним, то к другим. Он никому не нужен. Но вот наконец повезло, удалось притулиться возле Бацехи. Капитан и Беда взяли Борьку с собой, готовить помещение для сакмана. Он чистил загоны. Они плотничали, отрывали прогнившие доски и приколачивали новые. Когда вернулись, он и узнал про сбережения. При первой возможности побежал и все рассказал Бацехе. Умный парень. А дальше, как это часто бывает, надежда, питаемая страстным желанием, опередила действительность. Ему чудилось, что все уже получилось. Предвкушение успеха было слаще, чем сам успех. Он с насмешкой смотрел на лица вчерашних друзей. Вот Беда, вечный энтузиаст, борец за правое дело, ему не то что спешить, ему вообще идти некуда, а он спешит, торопится, деловой такой, гад, озабоченный. А вот долговязый дурак Капитан. Капитан-капитан, улыбнитесь!
Какое там улыбнуться, этот вообще ничего не соображает, смотрит перед собой остекленевшим взглядом, как будто его сейчас дубиной по башке отоварили. Сколько раз за этот злосчастный год Парус перебивался с ними в поисках случайного приработка! Сколько ночей провели они рядом в крошечной землянке или в пустой комнате бывшего общежития! Сколько выпили вместе! Тупые овцы. Скоро он сам будет у них заначки отбирать. От него не спрячут. Его не обманут. Он ясно видел, как Беда и Капитан смотрят на него в испуге. Ведь он с Бацехой. Бацеха местный, такие всегда тут жили, и все – местные и пришлые – его уважают. Значит, боятся. А он своих никогда не тронет. Только чтобы слушались, когда нужно,
Когда Парусу разрешили жить в большой землянке, он стал всем слугой. Он то и дело Бацехе в глаза заглядывал, мотоцикл тряпочкой протирал, масло в движке проверял. Каждой шутке Скока он смеялся, каждый его рассказ слушал раскрыв рот. Кивал с восхищением. По первому слову Копыта бежал за водой, отправлялся просеивать уголь.
На этой нелюдимой земле робкое лето не загостится надолго. Холодные дни торопят его, гонят, не дают засидеться в низинах между высокими сопками. Надо топить печь или уходить из поселка, наниматься на отару за еду и скудное, пахнущее дымом и навозом тепло. Чтобы остаться, нужен уголь. Другого топлива здесь не бывает – все, что можно было сжечь из колхозных построек, давно сожгли. Есть еще, правда, половые доски в бывшем общежитии, где обитает бесформенная старуха, но их Бацеха трогать не разрешает, бережет для себя. И вот рядом с большой землянкой, которую занял хозяин Кыхмы, чернеет и блестит небольшая горка. При ней, как обычно, установлена металлическая сетка от кровати.
Она стоит наклонно, один конец покоится на земле, второй опирается на спинку, оторванную от той же кровати. Уголь, привезенный со станции, нужно просеивать. Перед тем, как топить печь, Парус берет лопату, бросает уголь из кучи на сетку, крупные куски скатываются по ней вниз, а пыль и крошка – то, что будет не гореть, а только дымить без толку – проваливается сквозь сетку на землю. Просеянный уголь Парус собирает в ведро и несет в землянку. От этой работы он освободил Скока и Копыто. Их дело теперь только покрикивать на него. Особенно придирчив бывает Скок. В ведре много крошки, куски слишком крупные, мало принес, много принес, положил так, что потухнет, положил так, что не разгорится, всю комнату продымил, весь пол золой засыпал.
Все это обычно сопровождается хорошим пинком, и задница Паруса дрожит преждевременной старческой дрожью. Но он терпит, надеясь стать таким, как они.
Сейчас лето закончилось, а настоящая зима еще не наступила. Можно было бы назвать это время осенью, но в здешних краях осень ничем не отмечает свое присутствие.
Дожди здесь редкость, и степь так быстро впитывает скупую небесную влагу, что слякоти и распутицы не увидишь. Здесь нет деревьев, чтобы заполыхать переливами желтизны, палая листва не будет шуршать под ногами. Осень приносит только ветра и холод. Зимой они станут сильнее. Нужно уже сейчас раздобыть хотя бы машину угля. Это получается не у каждого, но Бацеха может все.
Уголь в товарняках привозят на станцию. Там солдаты – черные, как горняки в забое, – вооружившись штыковыми лопатами и ломами, вываливают содержимое вагонов под откос. Грохот, скрежет железа. Мокрые и злые, как черти, парни в гимнастерках долбят, ковыряют, бросают. Их привозят автобусом из военной части. Работа – не позавидуешь. Каждый кусок топлива нужно добывать из железных недр. Зимой «мытый» уголь смерзается в одну большую глыбу. Никто не закован в цепи, не видно кандалов, колодок, металлических ошейников. Рабы этой каменоломни скованы приказом, окриком, матерной руганью. Их строем гонят разгружать уголь и строем погонят в казарму. И того, что смог Борис Парус, не сможет никто из них.
Самосвалы развозят уголь по котельным, по частным домам в поселках и отарам в степи, всякий раз вываливая груду блестящих черных кристаллов возле наклонно установленной ржавой сетки от старой кровати. Только в Кыхму ничего не привезут, потому что ее давно нет, она прекратила свое существование. Значит, нужно уметь договариваться – деньги, брага, самогон – нужно находить общий язык с теми, кто развозит уголь.
Парус с тоской смотрел на пустую кружку с потрескавшейся эмалью. Затем перевел взгляд на ведро для угля возле плиты. Оно тоже пустое. Скоро ему идти с этим ведром.