Квинканкс. Том 2

Паллисер Чарльз

— Должно быть, их все нужно вытащить, — предположил мистер Дигвид, явно озадаченный не меньше моего.

Через несколько минут мы вытянули из мрамора все оставшиеся двадцать болтов, за исключением одного в нижнем ряду цветков. Но когда мы с великой осторожностью вытащили последний болт, снова придерживая плитку на всякий случай, не произошло ровным счетом ничего.

Я в отчаянии посмотрел на своего товарища. Он уставился на рельефный узор и надолго задумался, подперев кулаком подбородок.

— Кажется, я понял, — наконец промолвил он. — Это своего рода замок, и у нас нет ключа к нему.

— Ключа? — повторил я. — Но где же тут

замочная скважина?

— Тш-ш-ш, — вдруг прошипел он.

Мы застыли на месте.

— Мне померещился шум за дверью, — продолжал мистер Дигвид. — Нет, речь идет не о настоящем ключе. Ключ у вас в голове, ибо он представляет собой так называемую «комбинацию». То есть вы не можете просто вытащить все болты и ожидать, что плитка опустится, поскольку болты сделаны на манер деталей замкового механизма, а значит, вам нужно знать, какие именно болты вытаскивать — в точности, как ключ должен подходить к замку.

— Ясно, — сказал я. — Значит, нам надо попробовать разные комбинации?

— Нет, это бесполезно. Так мы не откроем тайник, даже если проторчим здесь всю ночь и еще много дней и недель кряду. Таких комбинаций тысячи. Методом тыка правильную не подобрать, надо знать принцип.

Я понял, что он прав, и для меня это был тяжелый удар. Представлялось очевидным, что у нас нет возможности взломать тайник, ибо тяжелая плита прочно сидела на месте и нам пришлось бы производить слишком много шума и работать слишком долго, чтобы надеяться остаться незамеченными.

Я резко подался вперед, едва не свалившись со скамеечки, и в ярости двинул кулаком по мрамору. Удар пришелся по одному из чертовых цветков, и я разбил в кровь костяшки пальцев. Я вспомнил, как колотил кулаками в дверь старого дома на Чаринг-Кросс в первый раз, когда мистер Эскрит отказался открыть мне. Тогда чеырехлепестковая роза на дверном молотке, казалось, издевательски ухмылялась мне, и я вспомнил такое же насмешливое безразличие холодных мраморных цветков на надгробных памятниках, мемориальных досках и старых расписанных окнах в мелторпской церкви, завораживавших меня в детстве. Жгучие слезы подступили к моим глазам при мысли, что, хотя мне удалось проникнуть в sanctum sanctorium [5] дома Момпессонов, я столкнулся все с тем же жестоким равнодушием, каким дышало некогда увиденное мной изображение герба на дверце экипажа сэра Персевала, столь сильно встревожившее мою мать много лет назад.

5

Святая святых (лат.).

Это воспоминание, однако, заставило меня осознать одну разницу: в геральдических фигурах, знакомых мне с малых лет, четырехлепестковые розы были разного цвета — у Момпессонов одного, у Хаффамов другого. В памяти моей всплыли поблекшие от времени красные цветки, изображенные на древнем восточном окне мелторпской церкви, и черно-белые на дверце желтого фаэтона. Однако здесь вся композиция из двадцати пяти четырехлепестковых роз была белой.

Я уже собирался сообщить об этом своему товарищу и спросить, как он полагает, имеет ли данное обстоятельство значение, но в этот самый момент с улицы донесся крик совы: опасность в доме!

Мистер Дигвид мгновенно рванулся к двери.

— Болты! — прошипел я. — Нужно поставить их на место! С искаженным от ужаса лицом он вернулся

помочь мне, и мы торопливо затолкали болты обратно. Потом мы оба бросились к двери — хотя по-прежнему ступая по возможности тихо, — но едва лишь приблизились к ней, как дверная ручка медленно повернулась. Охваченные паникой, мы переглянулись.

— Окно, — прошептал я.

Мы подбежали к окну, уже не особо стараясь соблюдать осторожность, и мистер Дигвид отдернул портьеры, распахнул ставни и рывком поднял оконную раму. Рассвет только занимался, и тьма на улице еще не рассеялась. Я подхватил с пола веревку и отдал товарищу, а он высунулся из окна и спустил ее вниз. В любой момент парадная дверь под нами могла открыться изнутри — и тогда путь к бегству отрезан.

В этот момент мы услышали частый топот на лестнице, и кто-то снова резко покрутил дверную ручку. Раздались громкие мужские крики, потом тяжелые удары плечом в дверь. Мистер Дигвид уже выбрался из окна и, встав ногами на карниз над окном цокольного этажа и одной рукой крепко держась за веревку, другой рукой пытался дотянуться до водосточной трубы. Тут сверху до меня донесся шум поднимаемой оконной рамы. Я посмотрел наверх и на фоне темно-серого неба увидел некий длинный цилиндрический предмет, высунувшийся из окна прямо надо мной. Я с ужасом понял, что это ружейный ствол. Я глянул вниз: мистер Дигвид, всецело сосредоточенный на своих усилиях, явно ничего не заметил. Когда я снова перевел взгляд наверх, ружье внезапно исчезло, словно выхваченное кем-то у целившегося.

С замирающим сердцем я перелез через подоконник, в свою очередь схватившись за веревку. В этот момент мистер Дигвид оттолкнулся ногами от карниза с намерением уцепиться за водосточную трубу. Я поднял глаза и увидел, что ружейный ствол снова высунулся наружу. Внезапно он дернулся вверх и в сторону и в тот же миг грохнул выстрел. Мистер Дигвид пошатнулся, словно пораженный пулей — хотя я точно видел, что ружье было направлено не на него, когда выстрелило, — и потому промахнулся мимо трубы. Веревка выскользнула у него из руки, он потерял равновесие и сорвался с карниза.

Словно в кошмарном сне, я смотрел, как он медленно падает, отчаянно и тщетно царапая пальцами кирпичную стену, прямо на острые колья палисадника, ждущие внизу. Я зажмурился и мгновение спустя открыл глаза, чтобы увидеть, как он тяжело рушится на ужасные пики. Я заметил фигуру, бегущую к нему через улицу.

Теперь мне нужно было подумать о своем собственном положении, и я понял, что мне ничего не остается, как последовать за мистером Дигвидом в надежде успеть скрыться, покуда ружье перезаряжают. Я сжал веревку изо всей силы и всем телом качнулся к водосточной трубе.

Я промахнулся, но умудрился вернуться в исходную позицию, поскольку продолжал держаться за веревку. Я повторил попытку и на сей раз сумел ухватиться за трубу и мгновенно отпустить веревку. Цепляясь за трубу, я спустился по рустованной стене цокольного этажа. Преследуемый навязчивой мыслью, что ружье направлено на меня, я противно всякому здравому смыслу посмотрел наверх и увидел голову, высунувшуюся из окна, откуда стреляли. В полумраке я разглядел лицо человека достаточно хорошо, чтобы признать в нем мужчину лет тридцати пяти с чертами, выражавшими крайнюю степень возбуждения. Казалось, он спорил с кем-то, мне невидимым, но когда я посмотрел наверх, он уставился мне прямо в лицо. Я моментально сообразил, что, если я так хорошо вижу его, он равно хорошо видит меня.