Квазимодо
Шрифт:
«Не боись, дорогой… — усмехнулся Абу-Нацер. Он с удовольствием чувствовал знакомый сексуальный подъем, напряжение полового члена, как при виде голой бабы. Это чувство всегда посещало его непосредственно перед убийством. Он сглотнул слюну. — Ты мне лучше скажи: вас трясли или как?»
«Конечно, трясли, — поспешно отвечал Ахмад. — Как и всех тут в деревне. Обыски, из дома в дом. Все сараи перерыли. Некоторых по два раза прошли. И не уходят, значит еще раз пройдут.»
— «Про меня спрашивали?»
— «А как же… Ты ведь у нас знаменитый. Только кто у нас
— «Ага. Как Зияд? Нога его?»
— «В порядке, слава Аллаху. Пулю-то вынули, в больнице, в Рамалле. Сейчас лежит дома, выздоравливает. Он ведь у нас теперь герой, правда? Не такой, конечно, как ты, но все равно…»
Ахмад заискивающе заглянул в лицо Абу-Нацеру. Абу-Нацер важно кивнул.
«Ясное дело, герой… А как там у меня? Жены, дети?»
— «Слава Аллаху, все живы-здоровы.»
«Да я не про то… — поморщился Абу-Нацер. — Солдаты дома есть? Засада? Стерегут их?»
Ахмад засмеялся дробным подобострастным смешком.
«Нет, не стерегут. И солдат нету. Разве какой дурак подумает, что ты осмелишься в свой собственный дом придти, когда на тебя по всей округе облаву ведут?»
Абу-Нацер снова усмехнулся.
«На меня? А почему ты решил, что эта облава — на меня? А?.. Что молчишь, Ахмад, дружище? Тебе кто сказал-то? Шабак, что ли?»
Ахмад поперхнулся, заспешил, заторопился с ответом.
«Господь с тобою, Абу-Нацер… Скажешь тоже… какой Шабак? Просто… кого же тут еще искать, как не тебя? Ты ведь у нас…»
«Ага, — перебил Абу-Нацер. — Знаменитый.»
«Вот-вот, — радостно подтвердил Ахмад. — Знаменитый…»
Абу-Нацер помолчал. Ахмад сидел перед ним на корточках, как на низком старте, ловя каждое его движение, каждую тень, каждое облачко, мелькающие на начальственном лице страшного земляка.
«Ладно, — сказал Абу-Нацер. — Молодец. Я за тебя при случае в Рамалле слово замолвлю. Ты мне друг, а Абу-Нацер друзей не забывает. Ты и Хусам. Как он, кстати?»
— «Слава Аллаху, спасибо Абу-Нацер. Дома сидит, как и все. Из деревни ведь нынче не выйдешь, комендантский час, перекрыто все, мышь не проскочит.»
«Ага…» — Абу-Нацер снова замолчал и на этот раз молчал довольно долго. Скорчившийся напротив него Ахмад устал ждать и уже оперся рукою об землю, собираясь присесть, как Абу-Нацер нарушил молчание.
«Скажи, Ахмад, могу я тебя о чем-то попросить? Я, Абу-Нацер.»
«Конечно, — поспешно заверил Ахмад, чувствуя, как сердце его ныряет в пятки. — Конечно, Абу-Нацер, о чем речь… Для тебя мы… для тебя…»
«О'кей, — властно перебил его Абу-Нацер. — Тогда иди и сейчас же возвращайся ко мне с Хусамом. Вы нужны мне оба… Ну что ты расселся? Не слышал? Быстрее!»
Ахмад вздрогнул и замялся.
«Ээ-э… Абу-Нацер… у нас тут комендантский час…»
«Ага… — зловеще констатировал Абу-Нацер. — Значит, комендантского часа боишься… ну что ж…»
«Нет-нет… что ты… для тебя…» — Комендантского часа Ахмад явно боялся намного меньше, чем Абу-Нацера.
Было уже совсем темно. Узенький серп новорожденного месяца покачивался над деревней.
«Махмуд, Хамдан, — позвал Абу-Нацер вполголоса. Верные его помощники придвинулись, готовые ко всему. — Как скажу «пес» — хватайте того, кто останется. И сразу — кляп ему в хайло. Поняли?»
— «А второй?»
Это Махмуд. Хваткий парень, сильный. Далеко пойдет, если выживет.
— «О втором не думайте. Второго я беру на себя. Вы, главное, своего успокойте.»
— «Автоматы достать?»
— «Нет. Рано еще для автоматов.»
— «А если не придут? Я бы на их месте точно залез бы куда-нибудь в подпол…»
Это уже Хамдан, красавчик с кожей, гладкой, как у женщины. Не в меру чувствительный и к тому же невезучий. Этот долго не протянет.
«Придут, — уверенно ответил Абу-Нацер. — Обязательно придут. Никуда не денутся. И ты бы пришел, парень. Их сейчас сюда как магнитом тянет.»
Он усмехнулся, покачал головой, удивляясь своей собственной уверенности и в то же время зная, что, в общем-то, нечему тут удивляться. Взять хоть Ахмада. Неужели он не понимает, что его сейчас резать будут? Конечно, понимает. Ведь, если здраво рассудить, начерта еще он понадобился Абу-Нацеру? Рассказать о зиядовой ноге? Потолковать о деревенском житье-бытье? — Глупости… из всех возможных причин одна только и звучит более-менее правдоподобно: смерть. Сильная, властная смерть пришла за Ахмадом, вытащила из дома, где спят его дети, где уютно мерцает телевизор и в мягкой постели ждет сонная жена, вытащила, сковала по рукам и ногам, усадила на корточки перед сумасшедшими белками абу-нацеровых глаз.
Почему же он так послушен собственной смерти, бедный, обреченный Ахмад? Почему не убегает, не мчится, сломя голову, прочь, не прячется, не забивается в щель — переждать, пересидеть, спастись? Почему вместо этого, покорно, как скот, идет Ахмад на убой? Да еще и прихватывает своего собственного брата!.. брата!.. не кого-нибудь — брата! Почему?
Да потому что боится — вот почему… Страх делает человека послушным. Кто боится смерти, тот ее слушается. Смотрит на нее, замерев, как кролик перед удавом и ждет указаний. Подчиняется каждому ее слову, каждому жесту. Страх перед смертью — великий помощник убийцы…
Абу-Нацер полез в карман, вынул нож с выкидным лезвием, нажал на кнопку. Раздался хищный щелчок, и узкая обоюдоострая полоска стали вонзилась в живот ночи. Абу-Нацер глубоко вздохнул и свободной рукою пощупал напрягшуюся в промежности тяжесть. У-у-ух… большой!.. жаль, что придется ждать до дома. Интересно, а если совместить? Трахать и убивать, убивать и трахать — одновременно… вот ведь должно быть наслаждение! Но сейчас точно не получится… надо будет как-нибудь потом… может, даже Хамдана, с его ладным округлым задом и гладкой женской кожей… Подожду, пока провинится в чем-нибудь и… Абу-Нацер сглотнул слюну. Со стороны дома раздался шорох. Братья возвращались.