Квартет
Шрифт:
Лицо Иуды перекосилось.
— Матфей приписал ему эту притчу. Они сочиняли его как хотели! Они повторяли его слова, а смысл их вял у них на губах, как лепестки роз. Ты никогда не задумывалась, в чем все-таки феномен этой личности? Ведь больше двух тысячелетий прошло… А все еще убивают друг друга за то, что кто-то из них понимает его неправильно. Мало ли было до и после него просветленных, врачевателей, чудотворцев, фокусников, ораторов, любителей шарад? Я объясню. Доля чуда плюс потрясающая рекламная кампания. Промоушен. Он был Богом
— Ну да. Дождешься от рекламодателя истинной оценки товара, — резюмировала я. — Но если он и правда был Бог, почему ты упрекаешь его учеников во лжи? Разве не мог он внушить им, что хотел? Дословно. Все-таки на этих людей изливался его свет.
— Что толку в свете, что льется в грязь? Делается ли грязь чище, когда на нее нисходит свет?
— Сравнение твое неуместно, — отвечала я.
— Я никогда не мог понять, отчего он собирал вокруг себя всякий сброд? — задал вопрос Иуда. И непосильная эта задача запала в морщины его высокого лба.
— Позволь напомнить, что в их числе был и ты, — заметила я.
— О нет! — Он посмотрел на меня, как магистр на неофита. — Я был с ним, но не с ними. Он не следовал моим советам, не взял себе избранных. Зачем перед свиньями метал бисер?
— Каждый имеет шанс на спасение.
— Каждый! — Иуда осклабился. — Не каждый способен воспользоваться этим шансом. Даже уже умеющий плавать не всяк дождется лодки в море.
— Но почему все-таки ты предал его? Ты говоришь, что сделал Иисуса Иисусом, но сам не способен в это поверить!
Иуда дрогнул, отступил. Его беспокойные руки заграбастали мои четки.
— Он умер затем, чтобы ты простила меня! — выкрикнул он. — Чтобы сестра не держала зла на брата, а дочь не сердилась на отца.
— Господь с тобой, при чем тут я? Кто дал мне право обвинять или прощать?
— Не судимы будете? — понимающе усмехнулся Иуда. — Вздор. Обман слабых. Все будут судимы. Особенно те, кто не умел судить, когда требовалось.
— Во всяком случае, ты мне не брат. И не отец.
— Иисус признавал меня своим братом, — твердо сказал Иуда. — Для него я был хорош. Так кто ты такая, если он не бросил мне ни слова упрека?
Иуда подошел к подоконнику, сгреб пачку сигарет. Спичка дрогнула у него в руке. Кое-как прикурил от следующей, чиркнув ею о грязно-серого картона коробок с профилем А. С. Пушкина и надписью «200 лет».
— В каком аду ты пристрастился к курению?
— В здешнем, — отрывисто ответил он.
— Ты быстро обживаешь эпоху, — съязвила я.
Иуда заговорил горячим шепотом:
— Каждое мгновение каждого часа, любого дня или ночи, сотни лет напролет. Они все знают. Они все видят. Они ничего не поняли из того, что он им говорил! Нет, это не он, а я принял грехи ваши. Это я несу их на себе. Это я распят, стражду и каждодневно приемлю казнь. Без вознесения. Спрашивается, кто страстотерпец и мученик?
В сознание пробился высокий
— Девочки, пора!.. Вставайте, заправляйте кровати!
Я застонала, уже поняв, куда проснусь. Лежа на больничной койке, я судорожно сжимала руками край одеяла.
На том берегу Стикса
Мне было тускло. Вокруг бродили женщины-тени, забывшие свои имена. Они не помнили даже, какой на дворе год. Хотя, в сущности, даты, имена — зачем это надо? Зачем нам привязки к условностям, как говорил Лукоморьев.
— Люди счастливы и свободны, — проповедовала одна здешняя обитательница в халате, который, как ни был бесформен, от долгого ношения все же притерся к фигуре. — Сейчас, в эту самую минуту, все люди играют на траве, подобно детям. Люди любят друг друга!
Вокруг нее толпились и слушали с открытыми ртами, пускали слюни.
— Трава вырастет еще только месяца через полтора, — подала я голос из своего кресла.
— А до этого ее вообще никогда не было? — доверчиво спросила одна слушательница.
Я безнадежно махнула рукой. Несанкционированный митинг распался, они опять заходили вокруг да около.
В единственном, ненастроенном и в принципе ненастраиваемом телевизоре мелькали смутные картинки. Одного этого ящика довольно, чтобы свести с ума самого здравомыслящего человека. Я хотела бы читать, но в той библиотеке, что была здесь к моим услугам, выбор невелик. Несколько книжек с недостающими листами. Тут и парочка каких-то суперобложечных детективов — видно, чтобы вернуть ощущение реальности. И Молитвослов, чтобы это самое ощущение реальности не возвращалось. И психиатрическая литература для окончательного «отъезжания».
От нечего делать я смотрела в сумрачный, туманный телевизор и ловила себя на мысли, что те люди, за оградой, живут наоборот. Вот здесь вокруг меня нормальные: их обидят — они плачут, их порадуют — улыбаются.
И тут меня навестил Лукоморьев.
— Ну и как вам болеется? — поинтересовался он.
— Не больна, — пояснила я.
— Но по-прежнему упорны в своих принципах. Принципы и есть болезнь. Любые. Думаете, люди делятся на партии по убеждениям? Увы, дорогая — по диагнозам. Они не верят, не видят, что больны. Они почитают себя единственно здоровыми. А вы… Поймите, вы в фаворе у старушки Фортуны.
— Фортуна — плебейское божество, — огрызнулась я.
— Любой на вашем месте, — пропустил мимо ушей он, — ни минуты не стал бы колебаться в выборе между так называемой обыкновенной жизнью и так называемым адом. Только в аду люди способны постичь истинное блаженство. Я, простите, не мог сдержать своего любопытства и предложил вашим друзьям одну задачку.
— Друзьям?
— Ну тем, с вашей работы. Самая невинная задачка, уверяю вас. Известный тест — три желания.
— С каких это пор вы взяли на себя роль золотой рыбки?