Шрифт:
Константин Георгиевич Паустовский
Квакша
Жара стояла над землей уже целый месяц. Взрослые говорили, что эту жару видно "невооруженным глазом".
– Как это можно увидеть жару?
– спрашивала всех Таня.
Тане было пять лет, и потому она каждый день узнавала от взрослых много новых вещей. Действительно, можно было поверить дяде Глебу, что "сколько ни проживешь на этом свете, хоть триста лет, а всего не узнаешь".
– Пойдем наверх, я тебе покажу жару, - сказал Глеб.
– Откуда лучше видно.
Таня
На мезонине был балкон с резными перилами. Глеб показал Тане с балкона на луга за рекой и на дальний лес.
– Видишь желтый дым? Как от самовара. И весь воздух дрожит. Это и есть жара. Все можно заметить человеческим глазом. И жару, и холод, что хочешь.
– А холод - когда снег?
– спросила Таня.
– Нет. Даже летом можно заметить. Вот будут прохладные дни, тогда я тебе покажу, как выглядит холод.
– А как?
– Небо вечером бывает зеленое, как мокрая трава. Холодное небо.
Пока же стояла жара, и больше всех от нее страдала маленькая лягушка. Она жила во дворе, под кустом бузины.
Двор так раскалялся от солнца, что все живое пряталось. Даже муравьи не решались выбегать днем из подземных своих муравейников, а терпеливо дожидались вечера. Только одни кузнечики не боялись жары. Чем горячее был день, тем выше они прыгали и громче трещали. Поймать их было невозможно, и лягушка начала голодать.
Однажды она нашла щель под дверью в каменный погреб и с тех пор все дни просиживала, сонная, в погребе, на холодных кирпичных ступеньках.
Когда молоденькая работница Ариша спускалась в погреб за молоком, лягушка просыпалась, прыгала в сторону и пряталась за разбитый цветочный горшок. Ариша каждый раз пронзительно вскрикивала.
По вечерам лягушка вылезала во двор и осторожно пробиралась в тот угол, где на клумбе распускался к ночи табак и тесно росли кустистые астры. Цветы каждый вечер поливали из лейки, и потому на клумбе можно было дышать - от политой земли тянуло сыростью, а с пахучих белых цветов табака изредка падали на голову холодные капли.
Лягушка сидела в темноте, таращила глаза и ждала, когда люди перестанут ходить, разговаривать, звенеть стаканами, стучать медным стерженьком от рукомойника и наконец прикрутят лампы, задуют их, и дом сразу сделается темным и таинственным.
Тогда можно будет немного попрыгать по клумбе, пожевать листья астр, потрогать лапкой уснувшего шмеля, чтобы послушать, как он заворчит сквозь сон.
А потом прокашляются и закричат по всем дворам петухи и придет полночь самое хорошее время. Может быть, даже упадет роса и в мокрой траве заблестят звезды. Ночь будет тянуться долго, тихая и прохладная, и в лугах загудит
Бородатый Глеб был старым, опытным рыболовом. Каждый вечер он убирал со стола скатерть, осторожно высыпал из разных коробочек бронзовые золоченые крючки, круглые свинцовые грузила и прозрачные разноцветные лески и начинал чинить свои удочки. Тогда Тане не разрешалось подходить к столу, чтобы какой-нибудь "мушиный" крючок не впился ей в палец.
Когда Глеб чинил удочки, он всегда напевал одно и то же:
Сидел рыбак веселый
На берегу реки,
И перед ним по ветру
Качались поплавки.
Но в это лето Глебу пришлось туго: из-за засухи пропали черви. Даже самые шустрые мальчишки отказывались их копать.
Глеб пришел в отчаяние и написал на воротах дома огромными белыми буквами:
"ЗДЕСЬ ПРОИЗВОДИТСЯ СКУПКА ЧЕРВЕЙ ОТ НАСЕЛЕНИЯ".
Но это тоже не помогло. Прохожие останавливались, читали надпись, с восхищением качали головами: "Ну и хитрый же человек, чего написал!" - и шли дальше. А на второй день какой-то мальчишка приписал внизу такими же огромными буквами:
"В ОБМЕН НА КАРТОФЕЛЬНОЕ ВАРЕНЬЕ".
Пришлось стереть надпись.
Глеб начал ходить за три километра в овраг, где под кучами старых щепок можно было накопать за час десятка два червей.
Глеб их берег, будто эти черви были золотые: перекладывал сырым мхом, завязывал банку с червями марлей и держал ее в темном погребе.
Там-то их и отыскала маленькая лягушка. Она долго трудилась, пока стащила марлю, потом залезла в банку и начала есть червей. Она так увлеклась, что не заметила, как в погреб спустился Глеб, вытащил ее из банки за задние лапки и вынес во двор. Там Таня кормила злую подслеповатую курицу.
– Вот!
– сказал Глеб грозным голосом.
– Человек трудится в поте лица, чтобы нарыть хоть десяток червей, а нахальная лягушка бессовестно их ворует. И даже научилась развязывать марлю. Придется ее проучить.
– Как?
– спросила с испугом Таня, а курица искоса посмотрела на лягушку прищуренным глазом.
– Отдать ее на съедение этой курице - и все!
Лягушка отчаянно задрыгала лапками, но вырваться ей не удалось. Курица взъерошилась, взлетела и чуть было не вырвала лягушку у Глеба.
– Не смей!
– закричала Таня на курицу и заплакала.
Курица отбежала в сторону, поджала лапу и стала ждать, что будет дальше.
– Дядя Глеб, зачем же ее убивать? Дай ее мне.
– Чтобы она опять воровала?
– Нет. Я ее посажу в стеклянную банку и буду кормить. Разве тебе самому ее не жалко?
– Ну ладно!
– согласился Глеб.
– Бери, так и быть. Ни за что бы я ее не простил, если бы ты не заступилась. И если бы это была обыкновенная лягушка.
– А разве она необыкновенная?
– спросила Таня и перестала плакать.