Кутузов
Шрифт:
После первых приветствий Михаил Илларионович стал поздравлять великого князя с рождением пятой дочери.
Павел Петрович улыбнулся:
— С дочерьми я догнал тебя, Михаил Ларионович, а вот с сыновьями — перегнал!
— Что же поделать, ваше высочество! — с шутливой виноватостью развел руками Кутузов.
Павел Петрович тотчас же спросил, как поживает Екатерина Ильинишна, как дети.
Михаил Илларионович поблагодарил великого князя за внимание, кратко сказал о своей семье.
Затем он выразил соболезнование по поводу смерти младшего брата Марии Федоровны, вюртембергского принца Фридриха. Принц уехал летом 1791 года в армию Потемкина и
Павел заговорил о смерти Потемкина, который умер через два месяца после принца Фридриха. Потемкин присутствовал при отпевании, вышел из церкви, и ему вместо кареты вдруг подали к крыльцу погребальную колесницу, приготовленную для покойного принца. Потемкин в ужасе отшатнулся: он был чрезвычайно мнителен и суеверен.
Павлу Петровичу были близки переживания Потемкина, верившего во все таинственное.
— Это удивительно, непостижимо! — говорил он, шагая по кабинету прусским шагом.
Кутузов не находил в этом ничего удивительного — во всем был виноват разиня-церемониймейстер, — но смолчал.
Наследник с увлечением заговорил о своем войске, жалел, что Кутузов приехал поздно и не успел застать вахтпарад. И тотчас же сел на своего любимого конька — вспомнил о Фридрихе II.
Павел Петрович уважал Кутузова за то, что его когда-то принимал сам Фридрих II.
— Вам повезло, Михаил Ларионович: вы видели этого орла! — возбужденно говорил наследник, продолжая ходить по кабинету.
Кутузов невольно вспомнил сцену приема: Фридрих II вышел к русскому подполковнику со шляпой и костылем в руке. Синий мундир его был неряшливо засыпан нюхательным табаком. Голову этот "орел" держал не по-орлиному, а скорее по-вороньи — набок, направо.
— Да, имел счастие видеть короля, — ответил Кутузов, хотя не разделял любви Павла Петровича к Фридриху II.
Павел Петрович стал превозносить прусскую линейную тактику. Михаил Илларионович слушал и думал: "Отстаешь, батенька, от жизни: ничего твоя линейная тактика не стоит!" Но из вежливости поддакивал и соглашался.
Затем Павел пригласил гостя к обеду.
Обед в гатчинском дворце был прост и скромен во всех отношениях. Великий князь ел не на золоте, как его мать, а на фарфоре: когда Павел Петрович путешествовал по Европе, ему в Берлине подарили саксонский сервиз.
Здесь за столом не слышалось фривольных шуток и каламбуров, как у императрицы Екатерины. Разговор был пристоен и тих.
Мария Федоровна, словно наседка любившая детей, подробно расспрашивала Михаила Илларионовича о его пяти дочерях.
Павел Петрович говорил о Турции, куда был назначен Кутузов.
Кроме известных Михаилу Илларионовичу приближенных "малого" двора — Бенкендорфа, Плещеева и фрейлин Нелидовой и Аксаковой, за обедом присутствовал незнакомый молодой капитан Аракчеев, которого Павел рекомендовал Кутузову.
— Это человек, умеющий носить панталоны!
Так Павел Петрович называл людей с твердым характером.
Аракчеев был высок, жилист и сутуловат, с большими ушами и мясистым, некрасивым носом. В его серых, холодных глазах светилась хитрость. Всем своим обличьем капитан напоминал большерукую, нескладную, хотя и не лишенную некоторого ума, обезьяну.
"Ну и личико, — подумал Михаил Илларионович, глядя на капитана. — Не зря говорят, что в гатчинский гарнизон порядочные люди не идут! С такой физиономией только и насаждать тупую муштру!"
Аракчеев, видимо, чувствовал себя за великокняжеским столом не весьма удобно. Ел он жадно и некрасиво: дул на ложку, чавкал — не привык есть в таком обществе.
После
У великого князя была прекрасная библиотека в сорок тысяч томов, купленная у президента Академии наук барона Корфа.
— Князь Репнин, ездивший послом в Турцию, рассказывал мне, что у турок вовсе нет книг, — сказал Павел Петрович, усаживаясь в кресло и закуривая. — Они думают, что книга служит лишь напоминанием о человеческой глупости, и потому читают один коран.
— Да, ваше высочество, у них-то и грамотных, поди, днем с огнем не сыщешь, — сказал Кутузов.
Минуту сидели молча, курили.
— А вы знаете, Михаил Ларионович, со мной тоже случилось однажды таинственное приключение, — прервал молчание Павел Петрович (видно было, что вспомнившаяся нелепая история с Потемкиным не выходила у него из головы). — Я вам не рассказывал?
— Никак нет, ваше высочество.
— Так слушайте. Года два-три назад, ранней весной, мы как-то засиделись с Куракиным. Говорили о непонятном, таинственном. У меня вдруг разболелась голова. Я говорю: "Пойдем, князь, пройдемся по набережной инкогнито". Вышли. Идем как в дозоре: впереди, шагах в пяти, лакей, я, за мной Куракин, а за ним, в замке, — второй лакей. Ночь лунная, тени густые, странные. Идем. Вдруг вижу, слева в нише дома — высокий человек. Завернулся в плащ, шляпу надвинул на глаза, как испанец. Чуть я поравнялся с ним, он пошел рядом. Думаю: это какой-либо гвардеец для охраны. Никак не могу вспомнить, кто бы это мог быть такой высокий: Пассек не Пассек, Гагарин не Гагарин. Думаю: какой-нибудь правофланговый солдат. Шагает четко, но шаг тяжелый, гулкий. И чудится мне: левый бок мой стал холодеть. "Кто это?" — спрашиваю у Куракина. "Где, ваше высочество?" — "Идет слева от меня". — "Слева от вас — стена дома. Человеку не пройти! А впереди — лакей!" Я протянул руку — правда: холодная стена… Идем. Спутник не отстает. И вдруг он заговорил. Я слышу глухой голос — рот у него закрыт плащом. Наглость — он осмелился назвать меня по имени: "Павел!" Я вспылил: "Что тебе нужно?" — "Павел! Бедный Павел! Бедный князь!" Я оборачиваюсь к Куракину: "Ты слышишь?" — "Ничего не слышу". — "Кто ты?" — спрашиваю у незнакомца. "Тот, кто принимает в тебе участие". — "Чего ты хочешь?" — "Хочу предостеречь тебя". — "От чего?" — "Если желаешь умереть спокойно, живи как следует!" В это время мы подошли к большой площади у Сената. "Прощай, Павел! Ты еще увидишь меня здесь", — сказал и приподнял шляпу. И я вижу: да это мой прадед, Петр Великий! Я вскрикнул от изумления. Куракин ко мне: "Что с вами?" Я оглянулся — прадед исчез. Я ничего не ответил Куракину, а скорым шагом во дворец. Я увидел прадеда на этом месте еще раз, когда матушка поставила ему памятник… Ну что вы на это скажете, Михаил Ларионович?
— Не следует много курить, ваше высочество, — с легкой улыбкой ответил Кутузов.
А сам невольно вспомнил рассказы Порошина, который в детские годы Павла был его воспитателем. Порошин всегда удивлялся впечатлительности и необузданной фантазии своего воспитанника.
Уже было совершенно темно, когда Кутузов, откланявшись, выехал из старомодной, странной Гатчины.
Глава седьмая
ПОСОЛ РОССИИ
В особливом уважении на усердную службу Вашу, многими отличными подвигами доказанную, избрали мы Вас к сему торжественному посольству.