Кутузов
Шрифт:
Она быстро, не оглядываясь, побежала к Артиллерийским улицам.
— Катенька, мне надо с вами поговорить… — начал Кутузов, когда они подошли к дому Бибиковых и остановились.
— Только не сейчас. Я ничего не слышу, не понимаю… Мы не спали всю ночь. Я так хочу спать, — капризным тоном сказала девушка, пряча зевоту.
Михаил Илларионович умел владеть своим лицом — он не показал виду, что слова Кати ему очень неприятны.
— Но ведь я сегодня вечером уезжаю…
Катя почувствовала огорчение Михаила Илларионовича и переменила тон:
— Вы
— Постараюсь приехать! — ответил Михаил Илларионович, смягчаясь.
Как ни старался Михаил Илларионович исполнить обещание, данное Кате, — приехать к рождеству, но ничего не поделаешь: служба! Смог вырваться домой лишь к февралю 1776 года.
Командующий легкой кавалерией Григорий Александрович Потемкин дал ему отпуск "для исправления домашних дел".
Кутузов хотел попасть домой к масленой неделе, но Новороссия, где стоял Луганский пикинерный, — не близкий свет. Пока он тащился на перекладных, уже пришла — по календарю "сырная", по еде "блинная" — любимая масленица.
Каждый день широкой масленицы получил у народа свое название: понедельник звался "встреча", вторник — "заигрыш", среда — "лакомка", четверг — "тещины вечерни", пятница — "разгул", суббота — "золовкины посиделки", воскресенье — "проводы".
Сначала Михаил Илларионович думал поспеть домой к началу гулянья — к "встрече", чтобы это была встреча вдвойне, но за метелями и вьюгами только в среду доставился в Тверь. "Разгул" он проводил не с Катей, а в дороге, а "тещины вечерни" просидел не у гостеприимных Бибиковых, а на постоялом дворе у Новгорода, ожидая лошадей.
И только поздно вечером в субботу он наконец приехал в Петербург.
— Сегодня я приглашен к Илье Александровичу на блины. Поедем вместе, — сказал в воскресенье Илларион Матвеевич сыну.
Молодой Кутузов весьма охотно согласился поехать в гости.
У Бибикова собрался тесный круг его ближайших друзей.
Сам разносторонне образованный и умный, Илья Александрович подбирал себе таких же собеседников. Это были: директор Морского корпуса генерал Иван Лонгинович Кутузов, женатый на старшей дочери Бибикова — Евдокии, сослуживец Ильи Александровича генерал в отставке Николай Порфирьевич Быков и известный артист, "русский Росциус", Иван Афанасьевич Дмитревский.
Пока хозяйка Варвара Никитишна не приглашала еще к столу, Бибиков увел Иллариона Матвеевича к себе в кабинет покурить, а Михаилом Илларионовичем завладела Катя.
Катя встретила Мишу очень тепло, искренне обрадовалась его приезду. Михаил Илларионович не без удовольствия заметил, что Катя, увидев его, покраснела, — стало быть, он был ей не безразличен. Катя повела гостя в залу, усадила на диван и сама села рядом.
Тотчас же из соседней комнаты выплыла с вязаньем в руках старая тетушка Прасковья Ивановна — считалось неприличным оставаться одной девушке с молодым человеком наедине. Тетушка
— Почему вы так замешкались? — спросила Катя. — Почему не приехали к рождеству?
— И рад бы в рай, да грехи не пускают: полк!
— Ну, рассказывайте, что у вас нового?
— Какие новости у солдата? — невольно улыбнулся Кутузов — ему вспомнилось, как на такой вопрос всегда отвечают в армии: "Знай службу — плюй в ружье да не мочи дула!" Но так же неприлично сказать девушке. — У вас новостей больше!
— У нас, правда, новостей хватает. Об одной вы уже, я надеюсь, слыхали: Груня все-таки вышла за Рибопьера замуж, как мать ни была против.
— Что ж, не Анастасии Семеновне жить с Рибопьером, а Груне, — ответил Кутузов. — И увлечение театром у Груни уже прошло?
— Ничуть! Вскоре после свадьбы мы у них же играли "Привидение с барабаном". Затем, знаете, Мишенька, наша очаровательная Габриель чуть не уехала к себе в Италию.
— Это почему же?
— Она запросила у императрицы за оперный сезон десять тысяч рублей. Императрица ответила, что такое жалованье получает у нее только фельдмаршал. Тогда Габриель возьми и скажи: "Так пусть, ваше величество, фельдмаршалы и поют!" Хорошо, что императрица была в добром расположении и оставила без внимания эту дерзость.
Михаил Илларионович искренне смеялся.
— Это грубо, но, право же, не лишено остроумия! А что же, некоторые из наших фельдмаршалов совсем неплохо поют, например, Румянцов, Потемкин. Да и у Разумовского голос хорош — недаром его брат на одном голосе карьеру сделал. Только у Александра Михайловича Голицына ни слуха, ни голоса. И на чем же все-таки примирились? — спросил Кутузов.
— На семи тысячах рублях.
— Не худо. Нет, Катенька, у вас в Петербурге веселее, чем у нас, в армии. Продолжайте, я вас с интересом слушаю!
— Самую главную новость вы тоже знаете, — продолжала рассказывать Катя. — Во вторник двенадцатого декабря у наследника Павла Петровича родился сын Александр. Петропавловская и Адмиралтейская крепости целый день палили из пушек. Можно было оглохнуть.
— Ничего не поделаешь: полагается салют в двести один выстрел, — шутливо развел руками Михаил Илларионович.
— И с той поры пошли у нас балы да маскарады, прямо отдыха нет. Вася рассказывал: императрица смеется — боюсь умереть от бесконечных обедов, придется заказать себе заранее эпитафию. Она так и написала Гримму.
— Жеманна матушка-императрица, — улыбнулся Кутузов. — Теперь заказывать эпитафию нечего, а вот когда Пугачев шел на Москву, тогда приходилось о ней серьезно подумать, — добавил, понизив голос, Михаил Илларионович.
— А вы, Мишенька, я вижу, все такой же насмешник! — улыбнулась Катя.
— А как в петербургских гостиных, весело? — переменил тему Михаил Илларионович.
— Тоска смертная. На балах передвигают ноги и кланяются, а в вечерних беседах играют в бостон и фарао или говорят о модных шалях и чепчиках.