Кутузов
Шрифт:
— Если русские смогли потеснить целую дивизию, значит, это был их авангард!
— Да, ваше величество, авангард под командой Платова. У нас есть небольшие потери в людях…
(Бертье не хотел говорить императору, что казаки взяли в плен триста солдат и десять офицеров и даже захватили всю канцелярию генерала Себастиани.)
Но, к удивлению начальника штаба, упоминание о потерях не разгневало и не огорчило императора: он улыбался.
В улыбку у Наполеона обычно складывался рот и щеки, а глаза оставались такими же строгими.
Наполеону было приятно услышать, что русские напали на Себастиани.
Что ж, это хорошо!
Наполеон кинулся к карте, лежавшей на столе, и наклонился над ней.
— Себастиани стоит у Инкова? — спросил он у Бертье, хотя сам прекрасно помнил об этом.
— Да, государь.
Наполеон перенес булавки с зелеными головками, обозначавшие русские войска, к Инкову, а свои — красные, желтые, синие — отнес чуть на запад, к Рудне.
Он пододвинул кресло, сел к столу и углубился в карту, забыв обо всем: о мосте через Двину, о вечерней прогулке, об ужине.
Начальник штаба постоял несколько минут у стола, потом на цыпочках вышел из кабинета.
Во дворце все затихло.
Свита разошлась по своим комнатам, конвой процокал копытами по плацу к конюшням.
Стемнело. Мамелюк Рустан в мягких войлочных туфлях неслышно внес в кабинет и осторожно поставил по краям стола зажженные канделябры.
Император сидел над картой, подперев голову руками. Он изредка нюхал табак или, откинувшись на спинку кресла, в раздумье барабанил пальцами по этим Бабиновичам — Рудне — Расасне; на минуту выскакивал из-за стола, быстро ходил по комнате, смотрел в окно на густое, уже по-августовски темное небо, на котором зажглись звезды, и снова спешил к столу, словно боясь, что, пока он стоит у окна, карта вдруг исчезнет, а с ней исчезнет и то, что он задумал.
Так он просидел над картой до зари.
Наполеон придумал простой, но гениальный в своей простоте план.
Если напасть на русских с фронта, они могут еще продолжить свое "скифское" отступление. Надо сделать так, чтобы заставить их принять бой.
Саламанка осталась незащищенной. (Наполеон упорно называл Смоленск "Саламанкой": он никак не мог запомнить, привыкнуть к странно звучащим для него русским названиям — Минск, Пинск, Слуцк, Смоленск. Он говорил: у этих русских более чем варварские названия местностей.) Надо скрытно — благо здесь много лесов — подтянуть войска к Расасне. У Расасны перейти на левый берег Днепра и быстрыми маршами (люди и лошади ведь хорошо отдохнули за две недели в Витебске!) через Ляды и Красный выйти к Смоленску.
(Сейчас он просто читал все эти чуждые названия по карте.)
Надо отрезать русские армии от Смоленска, и тогда русским волей-неволей придется принять бой.
Он снова был весел, бодр и полон надежд — опять в поход!
Всегдашнее нетерпение, страстное желание побед и славы безудержно, безрассудно гнали Наполеона вперед.
Наполеон тщательно готовился к походу в Россию. Недаром он писал в 1811 году маршалу Даву: "Никогда еще до сих пор не делал я столь обширные приготовления".
Он подготавливал свою армию и разузнавал все о русской.
Он изучал топографию будущего театра боевых действий и внимательно читал книги по истории России: изучал
Но ни Коленкур, пробывший послом в Петербурге четыре года, ни данцигский комендант Рапп, к которому стекались первоначальные сведения, ни польский генерал Сокольницкий, руководивший разведывательным бюро при штабе Наполеона, не предупредили его о твердости русских. Наполеон старался учесть все: интриги иноземных проходимцев в свите Александра, ошибки Карла XII в войне с Петром, климат России, но так и не подумал о русском человеке.
Сначала все шло, как планировал Наполеон. Армия, скрытно переправившаяся у Расасны через древний Борисфен, Днепр, неудержимо, нескончаемым мощным потоком, покатилась к Смоленску. Вся дорога, обсаженная березами, была запружена артиллерией, обозами и пехотой. Ее центральную часть занимали тяжело громыхающие пушки, зарядные ящики, фургоны, повозки, коляски. По бокам, на тесных интервалах, густыми колоннами уверенно и бодро шагала пехота. С обеих сторон дороги, на одной высоте с пехотой, цветистыми волнами колыхались бесконечные эскадроны лихой кавалерии.
В такие часы Наполеону было тесно и душно в покойной, уютной карете. Хотелось почувствовать себя не императором, а полководцем. Он садился на белого, лоснившегося от жира Евфрата и пропускал мимо себя свои победоносные войска. Но у никому до сих пор не известного плохонького деревянного городка Красный (Наполеон, конечно же, называл его по-своему — "Креси") французскую армию ждала большая неприятность: русский человек в темно-зеленом мундире, пропахшем порохом, пылью и потом многих походных и боевых дней, дал о себе знать.
Одна пехотная дивизия под командой генерала Неверовского, о котором не слыхал не только Наполеон, но даже генерал Сокольницкий, задержал все движение "великой армии" больше чем на сутки.
В авангарде шел быстрый Мюрат с тремя корпусами резервной кавалерии.
— О, мы живо разделаем их под белый соус! — самоуверенно заявил маршал, увидев, как генерал Неверовский уходит из Красного.
Русские построились в каре и отступали по этой широкой дороге, с двух сторон обсаженной березами и огражденной рвами.
Мюрат бросал в атаку одну кавалерийскую дивизию за другой. Гусары, уланы, карабинеры, драгуны, конноегеря налетали на русских со всех сторон, как неистовый шквал. Они старались врубиться в каре, но каждый раз были вынуждены откатываться назад: русские отбивали их ружейным огнем.
Мюрат свирепел. Мюрат не мог себе представить, что он с пятнадцатью тысячами всадников не сможет сломить вдвое меньшую численностью русскую пехоту. Ведь при Иене он расстроил, разметал каре прусской пехоты. Ведь его кавалерийский генерал Лассаль взял крепость Штеттин, и Наполеон тогда шутил: "Вы берете крепости кавалерией. Мне придется уволить инженеров и перелить пушки!" Ведь Монбрюнн при Сома-Сиерре с одним уланским полком захватил пятнадцатипушечную батарею, укрытую за крутым горным хребтом, к которой вела узкая тропинка, где могло встать лишь три коня вряд. А здесь? Что здесь?