Кутузов
Шрифт:
Наполеон поднялся на правый берег Лучесы, где вчера располагался лагерь Барклая. Сегодня здесь было совершенно пусто. Русские не оставили ничего.
Наполеон внимательно и не спеша осматривал все места расположения русских: где были коновязи кавалерии, где стояла артиллерия, где размещалась пехота. Свита зажимала носы платками, а император ехал шагом, присматриваясь ко всему, что оставили русские, — хотел по этим следам представить себе численность и состояние армии Барклая.
Русские ушли, отдав без боя еще один город. Но куда направились их главные силы,
Солнце еще не поднялось, а императору уже стало душно. Он почувствовал, как вспотел под треуголкой лоб.
Наполеон потребовал карту. От Витебска шло пять дорог: одна на Петербург и четыре на Москву.
— Послать в город! Найти жителей! — обернулся Наполеон к Мюрату.
Эскадрон польских улан на рысях пошел к Витебску, подымая пыль.
Наполеон несколько минут ездил по оставленному лагерю, потом слез с лошади. Четыре конноегеря конвоя тотчас же спешились и образовали квадрат, в котором, не глядя ни на кого, короткими шагами ходил мрачный император.
Конноегеря все время старались сделать так, чтобы, куда ни вздумал повернуть император, он находился бы в центре их квадрата. Эти причудливые перемещения четырех конноегерей напоминали фигуру какого-то танца вроде кадрили. Свита давно привыкла к нему и смотрела с полным безразличием.
Маршалы, последовав примеру императора, слезли с коней и стояли, ожидая приказаний.
Наполеон был зол.
Город лежал перед ним, но где же делегация? Где магистрат, где знатные жители этого дрянного белорусского городишки?
Конечно, это не Москва. Это только… как его? Он опять забыл название: Висбаден, Висбаден. Нет! Витебск! Город, каких он много перевидал на своем веку полководца, которые сдавались вот так, без боя, на его милость!
Наполеон остановился, глядя на Витебск.
Плохонький, небольшой, невзрачный городишко. Только река немного красит его. Это не германские — Дрезден, Лейпциг. Каменных домов в нем совершенно мало. Вон несколько высоких церквей. Да на окраине какие-то кирпичные казармы и снова церковь. Наполеон уже угадывал: это, по всей вероятности, монастырь.
А в остальном — все сплошь черные, деревянные дома, которые так ярко и быстро горят!..
И вдруг из-за города, из-за мрачных, тяжелых лесов, которые опоясали горизонт, показалось солнце. Ослепительное, безжалостное, яркое солнце.
Ах, оно было сегодня не похоже на солнце Аустерлица!
— Ну да скоро ли они там, эти польские уланы?
Император в нетерпении подошел к спокойно стоявшему белому Евфрату. Рустан и берейтор Фагольд помогли Наполеону сесть в седло.
В свите произошло движение, маршалы и генералы зашептались. Взоры всех устремились на дорогу к городу: польские уланы скакали назад, только развевались флюгера на пиках.
Уланы возвращались не одни: у нескольких из них на луке седла сидели какие-то черные фигуры.
Через минуту-другую перед Наполеоном и его блестящей,
Испуганные и пораженные таким невиданным зрелищем, такой массой сверкающих мундиров, лентами и орденами генералов, евреи упали перед Евфратом на колени. Умный конь косил на них своими большими карими глазами.
Несчастных евреев, вероятно, схватили в синагоге: они были в черно-белых полосатых накидках поверх длинных люстриновых лапсердаков и в туфлях на босу ногу.
Конечно, никаких ключей у них не было и в помине.
Евреи что-то быстро говорили, о чем-то умоляли.
— Что они говорят? — спросил Наполеон.
— Они просят о помиловании, ваше величество, — сняв шляпу, почтительно ответил польский капитан Вонсович, прикомандированный к главному штабу в качестве переводчика.
Когда евреи подошли к императору, он оставил свое положенное место в эскорте и поместился поближе, хотя и не впереди Коленкура, Бертье и Дюрока, но все-таки впереди начальника конвоя генерала Гюно.
— Они просят помиловать город? А где же ключи? Где ключи, черт возьми!
Евреи только с удивлением переглянулись. Поднимая плечи и брови и выражая на лице полное недоумение, они заговорили все сразу. Они показывали рукой на город.
— Ваше величество, они говорят, что в Витебске нет городских ключей. Витебск не закрывается. В него можно просто въехать.
— Болван! — вырвалось у императора.
Он посмотрел в зрительную трубу на город.
"Вот приказать Сорбье ударить по этим лачугам из его тридцати семи гвардейских гаубиц, тогда и ключи нашлись бы!" — подумал он, но сказал:
— Может ли Витебск прокормить мою армию?
— Они говорят, город бедный, немноголюдный, — перевел Вонсович.
— Ну, мы сами поищем! Пусть говорят, куда ушли русские.
Услышав вопрос императора, переведенный им по-польски капитаном Вонсовичем, евреи изобразили на своих бородатых лицах еще большее изумление и еще сильнее зажестикулировали.
По одним жестам безо всякого перевода было ясно, что евреи не знают или делают вид, будто не знают, куда скрылась восьмидесятитысячная русская армия.
Наполеон уже не смотрел на евреев.
— Немедля послать по всем дорогам разъезды! — обернулся он к Мюрату, стоявшему чуть позади. — На Петербург, на Саламанку!..
— На Смоленск, — тихо поправил-подсказал Бертье.
Император все продолжал смешивать Смоленск с Саламанкой.
— Немедленно, Иоахим! Поживее!
И, ударив Евфрата шпорами, помчался галопом вниз к Витебску, точно хотел в этот неудачный день свернуть себе шею.
Не понимаю, как такой храбрец мог иногда трусить.