Куплю тебя, Девочка
Шрифт:
– Нет…
– Тогда просто закрой рот. Когда ты его открываешь, мне хочется заткнуть его членом.
– Ты мне почти в любви признался, – смеюсь я, чем злю его еще больше. Так что из машины он меня почти выволакивает и под руку, как заключенную, ведет в стеклянное здание аэропорта.
Там сразу в кафетерий.
– Кофе с виски. И сэндвич с ветчиной. Тебе что? – поворачивается Никита ко мне, пока я рассматриваю витрину. А за прилавком симпатичная девушка, которая недоумевает, что такая, как я, делаю с таким, как он.
– Можно все? – спрашиваю,
– После работы аппетит просыпается?
– Нет, просто хочу стать толстой и некрасивой, чтобы тебя больше не возбуждать. Так можно мне поесть? Мне же нужны силы, чтобы удовлетворять своего любимого клиента, – веду рукой по его напряженной груди. Он тут же сжимает запястье пальцами. И не отпускает. И мне кажется, что больше никогда не отпустит.
И почему мне хочется, чтобы не отпускал.
– Мы вон за тем столиком будем, – платит Никита той же картой, с которой недавно снимал деньги. И мне даже интересно, заработал он сам хоть фунт? – Принесите все, что на витрине.
Мы пьем кофе, едим и почти не сводим друг с друга глаз. Как два соперника перед боем. Обстановка столь напряженная, что будь мы не в зале ожидания, а в спальне, сомневаюсь, что я осталась бы в положении стоя. Но несмотря на это. На его отношение, хочется сказать ему человеческое спасибо.
– Ты спас меня…Спасибо, – говорю я, проглатывая кусок круассана после того, как умяла два пончика и три сэндвича.
– Заебись… Было, кого спасать? – шипит он, потому что кассирша продолжает на нас поглядывать. – Живешь в дыре. Без документов. Сосешь, как будто годы тренировалась. Ты хоть пыталась жить нормально? Ты хотя бы боролась за себя?
Есть желание заплакать, буквально зарыдать, но я не доставлю ему такого удовольствия. Он сам за мной пришел, он сам решил нелегально вывести меня из Европы. В конце концов, он за мной вчера поплелся.
Пусть утрется, я не собираюсь оправдываться. Ни тем более что-то рассказывать.
Демонстративно выпиваю остатки кофе и забавляюсь тем, как его трясет.
– Ну и что ты молчишь…
– Моя задача сосать, а не развлекать клиента разговорами…
Он резко поднимается, так что стул его падает, но нашу ссору прерывает звонок, и он спрашивает меня по-русски.
– Знаешь русский язык?
Делаю вид, что не понимаю, о чем он. Пусть думает, что я дура. Обычно это и помогает людям выжить.
– То и значит, что нашел… Жду самолет Грановски. Думаю, часа через четыре будем в Москве. Отец! Я же сказал, что уверен! Это она! – рычит он в трубку и поднимается, а я маскирую смешок кашлем.
Не так в раю все хорошо, как кажется на первый взгляд. Но и в моем раю не так все хорошо, как я себе придумала.
Никита заканчивает разговор и кивает на самолет за окном. Небольшой, белоснежный, он приземляется, и сердце вскачь.
Не важно, что ждет меня в России, самое главное, что там будет возможность начать все заново. Если Никита мне позволит.
Потому что первое, что он делает, когда красивый пилот
– Она тебе не по карману.
Глава 11.
Успокаиваюсь только, когда самолет набирает высоту. Наверное, был страх, что Никита передумает. Что поймет, какую головную боль купил.
Он скорее всего и понимает. Именно это и беспокоит. До сведенных скул. До третьего стакана виски. Как вспомню вкус, так плохо становится.
Меня пытались как-то накачать этой дрянью. И еще чем-то. Но все, что у них вышло, это оттирать мою рвоту со своих брюк, а не снять их.
Было смешно. Но за смех я поплатилась сломанным носом.
Спасибо и на этом. Больницы я любила всегда больше всего. Часто имитировала, чтобы оставаться там подольше. Иногда мне казалось, что вот этот добрый врач планирует меня удочерить. Ведь я рассказывала о своих бедах. Но в итоге это мне выходило боком и попыткой изнасилования в безопасных стенах больницы. После трех таких случаев я зареклась о себе вообще что-то рассказывать. Молчание – золото, и мне пришлось наступить не на одни грабли, чтобы это осознать. Всегда думала, да что же во мне такого, что пробуждает даже в самых добропорядочных мужчинах низменные инстинкты.
Даже сейчас, смотря в свое отражение в стеклянной бутылке с минералкой, не понимаю.
Блондинка. Голубые глаза. Вечно припухшие губы. Как по мне, ничего особенного, таких миллионы. И только почему-то у меня на лбу как будто написано «продается». Вернее, даже не так. Вход открыт. Проходите, кто хотите.
– Любуешься?
Отрываю взгляд от себя и утыкаюсь в насмешку. Даже обидно, что Никита портит ею такие красивые губы. Ведь он умеет так красиво улыбаться. Еще сильнее будоражит его смех.
– Слежу, чтобы товар был в порядке. Ты как, сам планируешь пользоваться? Или меня ждут эротические приключения в России? – играю я бровями.
Никита может и хотел сказать что-то колкое, но внезапно смеется. А мне больно на него смотреть в этот момент. Как и ночью на парковке. Потому что именно такой смех заставляет влюбляться женщин, терять гордость. Терять себя.
Если, конечно, это может быть ко мне применимо.
– Черт… Ты слышала про цену. Тебя не проймешь. Я все жду, когда ты вцепишься мне в глотку. Начнешь орать, что у тебя не было выбора. Что я в отличие от тебя не знаю о реальности ничего. И вообще не имею права тебя обвинять.
Он отклоняется на кресло, а я отвожу взгляд от кучевых облаков за окном самолета и возвращаю внимание Никите. Он успокоился.
Только сам ли? Или помогли три бокала виски?
– Ну почему же. У меня всегда была прекрасная альтернатива. Ты сам о ней сказал.
– Смерть…
– Она родная. Она. Можешь мне поверить, мы с ней старые подруги.
– Ну теперь она тебя заберет только через мой труп, – заявляет Никита, и сейчас он сильно напоминает мне того мальчика, который так долго был для меня маяком во мраке грязи.