Купите девочку
Шрифт:
– Понял, Аркаша, – кивнул Пафнутьев. – Виноват. Прости великодушно. Конечно, каждый должен заниматься своим делом. Если я доживу до конца этой недели, то буду жить еще долго и счастливо. Если доживу до конца недели.
– Обострение болезни? – участливо спросил Халандовский.
– Приступ.
– Может быть, тебе просто скрыться на это время? У меня есть хорошее местечко. А?
– Квартира от фокусников? – усмехнулся Пафнутьев.
– А ты не смейся... Это единственное место, где тебя не будут искать. И это... Ты извини, Паша, что я с тобой так невежливо поговорил, но... Бевзлин – не человек. Я
– Я знаю одного, который оказался у него на пути и не исчез, – усмехнулся Пафнутьев. – Ты знаешь, где сегодня утром нашли его роскошный «Мерседес»?
– Об этом уже весь город знает... Тысячи людей побывали возле этого несчастного «Мерседеса». Там, на Луначарского, запах крутой, но это никого не остановило, Паша.
– Так уходят кумиры, диктаторы, властелины... Под смех толпы.
– Да, – согласился Халандовский. – Но при этом они успевают немало людей прихватить с собой. Уходя. Исчезая. Это твой парнишка устроил? Он Бевзлину в штаны наделал?
– Он ему туда бутылку соуса выдавил. Мексиканского, между прочим.
– Мексиканского?! – ужаснулся Халандовский. – У Бевзлина наверняка сейчас сплошное воспаление яиц!
– Умрет он от другого, – жестковато сказал Пафнутьев. Странные слова произнес, без угрозы, без желания взбодрить себя или придать смелости Халандовскому. Просто вдруг выскочили откуда-то эти жутковатые слова, и Халандовский понял, что за эти слова Пафнутьев отвечать не может, они принадлежат не ему. Скорее всего, высшие силы выбрали Пафнутьева, чтобы озвучить свое решение. А может быть, Пафнутьев сам уловил носящийся в воздухе приговор...
Открыв маленький холодильник за спиной, Халандовский поставил на стол еще одну бутылку пива. И она сразу же, прямо на глазах, помутнела, окуталась туманом, который через несколько секунд превратился в мелкие искрящиеся капельки. Оба приятеля зачарованно смотрели за превращениями бутылки и наконец одновременно взглянули друг другу в глаза. В них было согласие и предвкушение блаженства.
– А парнишку своего береги, – сказал Халандовский, вскрывая бутылку.
– Стараюсь, – ответил Пафнутьев.
– Стараться мало, Паша.
– Знаю.
Наконец-то Пафнутьев добрался до своего стола и углубился в работу. Сначала он разложил снимки, сделанные в подвале, где нашли несчастного Самохина, тут уж Худолей постарался – со всех сторон заснял он раздавленный череп, устремленный в небеса мертвый взгляд незадачливого торговца детьми, полки с запасными гайками, прокладками, унитазами, угол, заваленный пустыми бутылками, и прочие прелести сантехнической мастерской. Были и отпечатки, много и разные – они остались на рукоятке тисков, на куске стекла, валявшегося на столе, на никелированном патрубке, который использовали в качестве подсвечника – видимо, в доме иногда выключали свет.
Отдельной стопкой лежали копии договоров, которые фирма «Фокус» заключала с престарелыми гражданами, позарившимися на ежедневную бутылку кефира, булку хлеба и пачку пельменей, – это был обычный набор, который поставляли фокусники своим клиентам. Тут же лежали копии свидетельств
В дверь раздался негромкий осторожный стук, и, когда она чуть приоткрылась, в щель протиснулась печальная мордочка эксперта Худолея.
– Позвольте, Павел Николаевич?
– Входи.
– Спасибо, Павел Николаевич... Это очень любезно с вашей стороны.
– Что любезно? – хмуро спросил Пафнутьев.
– То, что вы позволили мне войти... Знаете, не в каждый кабинет можно вот так запросто зайти и встретить самое радушное, самое теплое человеческое отношение. Помню, как-то оказался я в кабинете...
– Заткнись.
– Хорошо, – кивнул Худолей. – Знаете, если человек без церемоний, глядя в глаза, говорит все, что он о тебе думает, высказывает свое отношение... Это хороший, прекрасный, душевный человек. Вы знаете, кого я имею в виду, Павел Николаевич...
– Себя?
– Нет, я имею в виду вас, с вашего позволения. – Худолей прижал к груди ладошки, розоватые, как мороженые тушки морского окуня, склонил головку к плечу и посмотрел на Пафнутьева с такой трепетной преданностью, что тот не выдержал, сжалился, усмехнулся. – Как вам понравились снимки? – спросил Худолей, увидев на столе разложенные фотографии. – Мне кажется, удались, а?
– Очень красивые, – похвалил Пафнутьев. – Когда закончится дело, я возьму их себе и повешу над кроватью.
– А что, – охотно согласился Худолей, – они украсят любую квартиру. А что касается вашей, то каждый гость сразу догадается, к кому он попал.
– О боже, – простонал Пафнутьев. – Остановись... Нет больше сил.
– А я мог эти самохинские портреты на фоне тисков увеличить, поместить в рамку, украсить собственным автографом... Хотите анекдот? – без всякого перехода спросил Худолей.
– Хочу.
– Похороны. Вырыта могила, рыдают родственники, оркестр стонет и плачет, покойник весь в черном лежит в гробу, безутешная вдова бьется лицом о землю... Гробовщики берут крышку, молоток, гвозди и собираются заколотить гроб. И тут один из них замечает, что из кармашка покойника торчит купюра в сто тысяч рублей. Воспользовавшись тем, что все убиты горем и на него никто не обращает внимания, гробовщик быстренько эту купюру из кармашка и выхватил. И тут, о ужас! Покойник цепко хватает его за руку. Представляете, какой кошмар? Так вот, хватает за руку и говорит человеческим голосом... Контрольное захоронение, говорит.
– Действительно, – покачал головой Пафнутьев.
– Я так смеялся, до слез, можете себе представить?
– Могу. Что у тебя в конверте?
– Снимки. – Худолей запустил в конверт розовую свою ладошку и вынул несколько снимков. Прежде чем отдать их Пафнутьеву, он сам полюбовался каждым, словно бы не в силах расстаться с ними.
Пафнутьев взял снимки. На всех была изображена девочка, которую он всего несколько дней назад пытался купить возле универмага. Она уже не спала – глаза ее были открыты, причем, как ему показалось, радостно блестели. На одном снимке крупно, очень крупно Худолей отпечатал руку девочки выше локтя – на ней можно было различить небольшую припухлость и след укола.