Купериада
Шрифт:
– И всё-таки сам тезис, на котором построен этот чёртов эксперимент – полная чушь! – заявил Кон уже на борту. – И счастливые могут быть счастливыми по-разному, и несчастные очень похожими. Вот я тут посетил одну триаду: девица с Земли, паук с Ванги и гигантский таракан с пятого спутника Хереса. Как они были изысканно несчастны! Особенно во время… ну, вы меня понимаете. Но достаточно оказалось заменить землянку на змею из подводных джунглей Вагриуса – и всё сложилось просто отлично. Даже и в интимной сфере. И это несмотря на то, что все трое – самцы! Может ваш Толстой данный факт объяснить. а?! Нет, слабо ему!
– Вопреки распространённому заблуждению, мазохист и садист – вовсе не идеальная пара, поскольку удовольствие, которое получает первый от страданий,
– И в самом деле, – вздохнул Великолепный. – Давайте ужинать и спать. Арончик, старт – немедленно! Что-то достали меня здесь.
– По-моему, учение Фрейда слишком забавно, чтобы быть верным. К примеру: что бы, интересно, сказал великий и ужасный Зигмунд по поводу пресловутого меча в камне, который не мог вынуть никто, кроме истинного Короля? – ответил Арон.
* * *
– Ничего более скучного в жизни не слыхал, – сказал плескавшийся напротив Лёвушки крупный рыб буроватой расцветки с небольшими, но мощными плавниками и длинной ухватистой пастью, после чего тщательно прожевал очередной кусок филе. – Только из-за супруги пошёл, так и она ведь заснула в антракте. В общем, дождался конца выступления и в порядке дружеской критики съел лектора. Ты не представляешь, брат: такой худосочный оказался, что пришлось-таки дома ещё раз ужинать. Одно слово – интеллигенция.
Лёва сидел – по колено в воде – в баре и беседовал с аборигеном, с которым – в этнографических целях – познакомился пятнадцать мучительно долгих минут назад у стойки (каковая стойка свободно плавала по волнам перед головоногим барменом и навевала воспоминания о морском пирсе где-нибудь в районе Пицунды).
Перед высадкой Арон выдал ему справку о планете, сопровождая оную довольно специфичными вставками:
«Вся поверхность Ихтии покрыта водой и представляет собой, фактически, единый океан. Вода солёная, однако процент соли незначительный, повышающийся по мере увеличения глубины. Раз табак и алкоголь так вредны для здоровья, то и христианская, и мусульманская церкви должны были бы одобрять и пропагандировать курение и пьянство в качестве средства укрощения плоти. Населена Ихтия различными водоплавающими; в основном, рыбами. Развиты науки, искусства – особенно изящная словесность и музыка, включая довольно своеобразный вокал – а также добывающая (собственно, собирающая со дна) и пищевая промышленность. При этом в качестве сырья для производства продуктов питания используется местная флора и – в первую очередь – подвернувшиеся сборщикам представители фауны. Тот, кто считает, что лучший отдых – это смена деятельности, должен бы чередовать рытьё канав и вышивание гладью. Вообще же преобладает сыроядение. Мелкая рыба питается травкой, жучками, червячками; крупная поглощает мелких; самые здоровенные едят крупных да и вообще всех подряд. При этом рыбы и большая часть моллюсков разумны, однако науками и искусством занимается только мелочь. Крупные представители класса считают это несерьёзным, их интересы сосредоточены в области бизнеса и отдыха – по преимуществу, спорта. Блаженны кроткие, ибо они унаследуют Землю. Деньги и ценное имущество достаются обычно другим».
У компьютера было философское настроение. Похоже, с религиозно-мистическим уклоном.
– Так, значит, это был классик вашей литературы?
– Ну ты сказанул! Мелковат он был для классика. Подумаешь, накарябал пяток поэмок и пару сотен стишков. Несерьёзно это всё. Просто – не особенно молодой писака. Не без способностей, должно быть, раз уж творческий вечер проходил в Большом Проточном Зале. Хотя его одарённость наверняка порядком раздута ангажированной критикой. Ох уж эти борзописцы!.. И вообще: классиков при жизни не бывает. Классиками становятся только после смерти. Вот теперь он, возможно, классик. Так что я ему ещё и услугу оказал. И этим – как их там величают, мелочь пузатую?.. – да, «миллионам читателей», мать их за яйцеклад, тоже помог! Теперь они имеют шанс прочитать
– Но Вы же его действительно съели! Не в фигуральном каком-нибудь смысле, а в самом прямом…
– Да, не буду отрицать очевидного. И горжусь этим! Наука, искусство, балеты всякие… Пойми же наконец: все эти занятия не приносят практической пользы рыбществу, а стало быть, бессмысленны, безумны и бесперспективны. Для спорта я делаю исключение: спорт нужен народу для того, чтобы лучше расслабиться, а затем качественнее работать, и вообще: в здоровой рыбе – здоровый жир! Но всю эту художественную и прочую мелюзгу давно пора отправить на свалку истории. Только консервы из них получаются ничего, да и то – не шедевр: костей уж больно много. Потому что мозги развиты, а тушка позабыта-позаброшена. А если бы я был, к примеру, неправ, то они, а не мы стояли бы выше на эволюционной лестнице. Аргумент, нет? Вот прикинь, братан: этот твой властитель дум, икру его дустом, был канась и потреблял, значит, жучков и прочую плавучую и ползучую дребедень. Она же, шелупень эта, не возражала, так?
– А что, жуки у вас тоже разумные?
– Нет, жуки как жуки. Шестиногие, мозгов нет. Просто биомасса. Не в этом суть. А я – налив! И с эволюционной точки зрения конкретно имел моральное право этого канася оприходовать по полной программе. И утилизировал. Я – его! Отсюда следует, что я – ценнее, так как более приспособлен и, стало быть, улучшаю генофонд. Повышаю выживаемость рыбщества. Это – прогресс, понял, брат?! Если бы он был нужнее меня, то тренировал бы приспособляемость, рос над собой и сделался бы уже не канась, а, допустим, щупа или даже вакула, и тогда я бы от него прятался и молчал в губку. А не может стать щупой – пускай приспосабливается. Вон рыбка пиратья тоже некрупная, а с ней никто не связывается. Потому что приспособилась, кусательный рефлекс развила до безобразия и плавает всегда стаями. Да к тому же невкусная, гадина! Или там прихлюпала. У вакулы на особых поручениях, вот и не трогают её. Осознают. Разве что сама вакула, но только с большой голодухи. Или если не в настроении. Или так – в воспитательных целях. Однако это – редко. А то где теперь хорошего секретаря найдёшь? Ну а коли ничего не можешь с собой поделать нужного для народа – иди в употребление и не рыпайся! Хоть так пользу принесёшь. Неважно, какие у тебя там таланты, главное – какое место ты занимаешь в пищевой цепочке!
Пока налив выдавал на-гора сей монолог, Лёва с опаской поглядывал на линию горизонта. Уже несколько минут над ней концентрировалась чёрная «шапка», заметно прибавлявшая в высоте.
– Что там такое? – наконец решился он обратить на странный феномен внимание собеседника.
– Где? Ах, это. Цунами, должно быть. Наверное, где-то на дне опять произошло ихтиотрясение. Вообще-то высоколобые гундели, что сейчас период стабильности и раньше, чем лет так через тысячу, никаких этих… какаклизмов не случится, но кто ж их прогнозам верит?! Из нормальной рыбы, понятно. Да ты не боись, братан, нам ничего не грозит. Мы ж водоплавающие, прикинь, что нам в океане сделается?!
– Но я-то нет!
– Ну, это твои проблемы, брат, сам понимаешь…
Лёва вскочил и с криком бросился по ускользающему мелководью прочь от нависающей суперволны. Однако цунами оказалось куда быстрее и уже облизывалось пенным языком над своей вопящей жертвой, когда мускулистая зелёная рука внезапно вырвала нашего героя из объятий коварной стихии и вознесла над ними. Лёвушка поднял глаза. На пороге открытой кабины туристического геликоптера-автомата, закинув ноги одна на другую (что странновато смотрелось при трёх-то нижних конечностях), восседал Конструктуарий Великолепный и гордо взирал на спасённого родственника.
– А ведь если бы я не поспел буквально в последнюю секунду, – загадочно произнёс он, – ближайшая история Универсума развивалась бы совсем по другому пути. Это к вопросу о роли личности в прогрессе цивилизации.
Он явно был настроен поговорить, однако висящему над котлом бурлящей воды Лёве было не до философских вопросов бытия. В данный момент он совершенно не готов был соотносить себя с остальной реальностью и жаждал лишь в ней остаться. По возможности – на максимально длительный срок.