Кумир
Шрифт:
— Знаешь, Билл, держу пари, что мама в детстве тебя не любила.
Уикерт подался вперед.
— Некоторые из наших, Чарли, не хотят, чтобы ты назначал членов комитета от палаты. Так что тебе лучше с этим смириться.
— Ты настоящий мерзавец!
Уикерт встал, разглаживая складки на брюках.
— Мое дело было предупредить тебя, Чарли. И если ты нас не послушаешься, пеняй на себя. На твоем месте я бы предпочел первое.
Он прошел в боковой придел, опустился на колени и, быстро перекрестившись, вышел
11.10.
Странно, что бы он ни говорил, не вызывало у нее ни малейшего интереса. Непрестанно теребя край своего капюшона, настоятельница нетерпеливо дожидалась, пока Манкузо кончит, после чего произнесла:
— Никакие обстоятельства не оправдывают вашего вторжения.
Одутловатая, небольшого роста, полная и приземистая, с пухленькими ручками и круглым бледным лицом, стянутым накрахмаленным капюшоном, настоятельница поднялась — и Манкузо увидел, что в ней едва пять футов роста.
— А теперь прошу извинить меня. Вы, надеюсь, не забыли, что сегодня воскресенье?
Манкузо понимал: она хочет вывести его из себя. Он встал, взял шляпу и пошел вслед за монахиней.
— Послушайте, сестра…
— Мать,— поправила настоятельница.
Для своего, казалось бы, неповоротливого, грузного тела двигалась она на редкость проворно, так что Манкузо приходилось почти бежать за ней по длинному коридору, отделявшему административный корпус от самого монастыря.
— Послушайте. Речь идет о преступлении, за которое положена смертная казнь. Был убит человек. Ранен сенатор.
— По вашим словам!
Манкузо от неожиданности остановился. Настоятельница тоже.
— Что значит "по моим словам"?
Она так и пробуравила его своими глазками: почему-то это всегда делают монахини, когда хотят прочесть чьи-нибудь мысли.
— А почем я знаю, что вы здесь действительно ради этого?
— Я…— Манкузо растерянно пожал плечами, переминаясь с ноги на ногу: "Ну и дерьмо эти монашки, никак к ним не подступишься".— Погодите…
Настоятельница рывком распахнула дверь и первой вышла во двор.
— Погодите же,— умоляюще произнес Манкузо, поспешая следом.— Вы ведь можете сидеть рядом, когда я буду с ней говорить, верно? Можете стенографировать, если хотите.
Она продолжала двигаться к воротам и отвечала, не оборачиваясь:
— К вашему сведению, мистер Манкузо, госпожа Харриет Фэллон была помещена в нашу больницу двенадцать лет назад. И все эти двенадцать лет она, по своему выбору, предпочитала жить среди тех, кто принял на себя обет молчания. Как и мы, она отвернула свое лицо от суетного мира. Не читала газет, не смотрела телевизор, не слушала радио. Все свои помыслы она обратила на то, чтобы спасти свой разум и свою душу.
— Н-да,— пробормотал Манкузо, запыхавшись, вынужденный бежать за настоятельницей, чтобы не отстать.— Но ведь это же насчет
Монахиня остановилась так неожиданно, что он почти наткнулся на нее.
— Мистер Манкузо, в тот день, когда я сказала ей, что ее мужа назначили сенатором, она помолилась, прося Бога, чтобы он дал ему мудрости и храбрости. А когда я сообщила, что его ранили, она стала молиться о его скорейшем выздоровлении. Кроме этих двух случаев, она больше ни разу не упоминала его имени.
— А как же те разы, когда он навещает се?
— Навещает? Сенатор Фэллон никогда здесь не был!
— Не был?! — заморгал глазами Манкузо.
— Никогда.
Настоятельница отвернулась и засеменила к воротам. Манкузо еще мгновение постоял, пытаясь осмыслить услышанное, а затем неуклюже бросился догонять ее.
— Госпожа Фэллон никого не принимает. Такова ее воля,— на ходу пояснила настоятельница.— Муж для нее — это часть мира, который она навсегда покинула. Не думаю, что она узнает его на фотографии. Уверена, вы понимаете, что я имею в виду.
— Н-да,— промычал Манкузо, понимавший гораздо больше, чем думала монахиня.
Остановившись на секунду в середине старого, посыпанного гравием двора, он оглянулся на монастырь: низкое каменное строение с деревянной отделкой, крытое шифером, неприступное и таинственное, какими казались ему все монастыри, полное шепотов и тайн. За любым из этих забранных ставнями окон могла находиться Харриет Фэллон — маленькая женщина с белым как мел лицом, бритой головой, скрытой под чепцом. Каждый вечер стоит она на мозолистых коленях на голом дощатом полу. И каждую ночь засыпает в одиночестве на своей узкой кровати с распятием в изголовье.
— Итак, мистер Манкузо? — обратилась к нему настоятельница, в то время как одна из монахинь уже приоткрыла ворота.
Манкузо по-прежнему мешкал.
— Постойте, я еще не ухожу.
Но настоятельница, казалось, не реагировала.
— Могу я задать вам на прощанье один вопрос, мистер Манкузо?
— Н-да,— согласился он.
— Зачем вы пришли?
— Я же вроде говорил,— он изо всех сил теребил поля шляпы.— Мы разыскиваем убийцу…
— Пожалуйста, не лгите мне!
Манкузо замолк, и какое-то время оба глядели друг на друга. Он — держа в руках шляпу, она — сложив руки и спрятав их в просторных черных рукавах монашеского одеяния.
— Я не могу вам этого открыть,— наконец произнес Манкузо.— Но мне во что бы то ни стало надо с ней поговорить. Поймите, это очень важно!
— Об этом вы уже говорили.
— Я могу принести вам судебную повестку. Из федерального суда.
— Ваши повестки здесь все равно недействительны, мистер Манкузо. Если только вы не докажете, что госпожа Фэллон должна выступать в качестве свидетельницы по делу о совершенном преступлении. Государство и церковь… надеюсь, вы помните?