Куколка для монстра
Шрифт:
Врач что-то выговаривал человеку, которого я не видела. Сосредоточься и слушай, может быть, почерпнешь для себя что-то новенькое…
– Да тебя распять нужно, старичок, – лениво перекатывал слова коллега Теймури, имени которого я не знала. – Чуть нам девицу не угробил. А мы, между прочим, с ней два месяца возились, кучу денег вбухали в любопытный медицинский случай. Есть за чем наблюдать… Хорошо, что наш абрек только через неделю приезжает, а то бы он тебя кинжалом заколол. Я не заколю – я добрый славянофил, и кинжала у меня нет, только скальпель. Но придется донос на тебя строчить, подметную бумажонку твоему начальству. Пациентов из палат вынимаешь
Врач явно куражился, а его собеседник молчал. Я знала, кто был его собеседником, и сейчас была полностью на стороне человека в белом халате. Наконец-то я вернулась в свой призрачный дом, где домовые в неглаженых халатах всегда смогут защитить меня…
– Жить-то будет? – подавленно спросил Лапицкий. Я тихонько повернула голову и увидела его. Он сидел на краю дерматиновой кушетки, сунув руки в колени. Свитера на нем не было, только старая клетчатая ковбойка с оторванной верхней пуговицей. Мне вдруг стало невыносимо жаль его. Должно быть, те же чувства посетили и врача.
– Жить будет, куда денется, – сказал он Косте смягчившимся голосом, – а за все остальное не могу поручиться.
– Мне нужно вытащить из нее кое-что. Кое-что, о чем знает только она.
– Да-а… То-то я смотрю, ты ретиво взялся за дело, старичок. Да она вряд ли тебе поможет. У нее амнезия. Укладывается это в твоей милицейской башке или нет? Столько же об этом говорили. Пошел бы в библиотеку, книжку об этом почитал, может быть, успокоишься.
– Я ей не верю.
– Твои проблемы. – Почему глубокой ночью люди так любят лениво поговорить ни о чем? – Слушай, а что это за вонь от тебя идет?
– Пациентка постаралась, – нехотя объяснил капитан. – Она же подследственная. Она же свидетель.
– Она же – валютная проститутка, – с удовольствием включился в игру врач. Он явно издевался над сыщиком. Даже я, лежа на стылой больничной каталке, понимала это. – Она же – укротительница тигров. Она же – владелица домашнего серпентария. Она же – первая женщина, построившая дирижабль. Она может быть кем угодно. Но тебе до этого не добраться, пока она сама не доберется… Пока не очнется. Пока будет больна. Она больна, понимаешь?
– Больна-то больна, а блюет как здоровая, – мстительно сказал капитан.
– А она и должна блевать, – загадочно произнес врач, – вполне естественно в ее нынешнем положении. Мы с нашими хирургами из «травмы» даже ставки делали, что из всей этой ситуации получится. Любопытный медицинский эксперимент. И если ты нам его подгадил, старичок, в своем милицейском раже, то я тебе не позавидую. У нашего грузина приличные связи, а эта крошка ему нравится. Уж не знаю, в каком контексте. Ты спирт-то пьешь?
Капитан поднял голову и непонимающе посмотрел на врача.
– Спирт?
– Ну да. Может, хряпнем по мензурке за выздоровление владелицы домашнего серпентария? Тут от тоски по ночам загнуться можно, ненавижу я эти ночные дежурства. Хорошо еще, что ты на меня нарвался, иначе были бы у тебя неприятности. А я добрый славянофил, и кинжала у меня нет…
– А она? – Лапицкий повернул голову в мою сторону, на его лице застыло выражение позднего раскаяния. – Здесь останется?
– Еще чего не хватало. Сейчас переведем в палату. Оклемается, если ты, конечно, не применил к ней третью степень устрашения.
Вот как. Сейчас мой домовой, мой падший ангел с мензуркой спирта предаст меня и отправится пить с моим же инквизитором. Никогда еще я не чувствовала себя такой покинутой и одинокой…
…Они
…Наконец они привезли меня в палату и аккуратно переложили на кровать. Видимо, врач что-то все же вколол мне, во всяком случае, я ощущала неестественную легкость в теле и неестественную тяжесть в голове. Оба санитара – большой и маленький – казались мне крупными птицами с одинаковыми застывшими глазами серийных убийц, оставалось надеяться, что они не применят ко мне силу.
Они не применили силу.
Спустя несколько минут после того, как херувим ловко подключил какой-то прибор, а серийный убийца заботливо подоткнул мне одеяло, я осталась одна. Попискивание осциллографа успокаивало, как настенные ходики, и я с трудом боролась с тяжестью в голове. Нельзя, нельзя дать забытью войти в меня и овладеть мной… Эта мысль преследовала меня все последнее время: я боялась проснуться с внезапно вернувшейся памятью, я боялась проснуться и забыть то, что уже знаю. Но услышанное сегодня ночью не укладывалось ни в какие рамки.
Пластическая операция, о которой никто из персонала не сказал мне. Может быть, это только блеф милицейского капитана, желание добиться показаний любой ценой? Я вспомнила его руки под мочками ушей и почти машинально повторила этот ищущий жест.
Так и есть. Он не соврал, этот чертов капитан.
Это были чуть заметные рубчики, выступавшие над поверхностью кожи, нежные на ощупь, похожие на неразвившиеся личинки. Как он сказал, этот веселый шофер – «безмозглая личинка шелкопряда…»
У меня вдруг засосало под ложечкой, к горлу подступило уже знакомое ощущение тошноты, с которой невозможно было бороться. Веки!.. Капитан что-то говорил о подтяжках на веках. Я прижала руки к глазам – и ничего не обнаружила. Сжавшись в комок, я все еще надеялась, что тошнота пройдет, но она не проходила. Не хватало только, чтобы тебя вырвало на казенное одеяло, сказала я себе. Не хватало только, чтобы пришедшая на утреннее дежурство Настя нашла тебя беспомощной и замызганной…
Устав бороться с собой, я поднялась с кровати, легко оторвавшись от пуповины пластмассовых трубок, все еще связывающих меня. Они отделились с легким хрустом. Борясь с тошнотой, волнами в животе и головокружением, я спустила ноги с кровати.
В конце коридора должен быть туалет. Нужно дойти туда. Нужно дойти…
…Этот короткий путь занял гораздо больше времени, чем я предполагала. Но все-таки я добралась, сильная девочка, ничего не скажешь. «Девочка» – почему бы именно так не обратиться к себе, почему бы не сделать попытки полюбить себя, раз уж никого другого не остается?..