Кукловод
Шрифт:
Через щель в занавесках он разглядывал пространство ангара, способное вместить пассажирский самолет среднего класса. Он видел грузовики, водителей, видел Акимова, отдающего последние команды.
Напустивший на себя строгость Акимов, знал, что начальник его видит и слышит. Работая на зрителя, старался говорить громко, веско.
– «Уралы» – машины вам знакомые, – говорил Акимов. – Технические характеристики известны: нечто вроде боевой машины пехоты только без вооружения и брони. В салоне из удобств обогреватель и пепельница.
Акимов
– Ты поедешь вместе с ним.
Теперь палец Акимова был направлен в сторону Величко.
– А я поеду вместе с ним, – Акимов кивнул на Каширина. – Оптимальное сочетание. И прошу не спорить.
В эту минуту Величко захотелось именно поспорить.
– А чего я должен ехать с этим сопляком? – пробасил он.
– Почему бы и нет? – Акимов был готов к любым вопросам. – Коля Рогожкин хороший парень. У него прекрасное пищеварение. Его не пучит, он не страдает хроническим метаболизмом.
– Чего-чего? – не понял Величко.
– Он не будет всю дорогу пердеть и портить воздух, вот чего. И вообще, у Коли почти нет человеческих недостатков. Он даже не голубой. Вопрос исчерпан?
– Закрыт, – кивнул Величко.
– Кому первому садиться за руль, решайте сами, – добавил Акимов. – Все, парни. Первую машину веду я, вы следуете за мной. За вами «Жигули».
Гецман не хотел светиться перед водителями, не хотел выступать. Но распоряжения, которые отдавал Акимов, слушал внимательно. Сердце Гецмана билось легко и спокойно. На Акимова можно положиться, он умеет себя поставить. В эту минуту Яков Семенович забыл тревоги последних дней и вспомнил сына, восьмиклассника Антона. Это свежее воспоминание заставило Гецмана улыбнуться.
Сегодня за завтраком Антон вздумал пожаловаться отцу на директора школы. «Он ко мне придирается, – говорил Антон. – Учителя ему капают, а он меня достает. Хоть бы ты его немного…» Антон не договорил, только просительно посмотрел на отца. Гецман допил кофе. «Передай своему директору, дословно от меня передай вот что, – Яков Семенович налил себе вторую чашку. – Если он еще раз к тебе придерется, ему пустят кровь. Скажи: у меня отец крутой гангстер, он пришлет своих ребят. И они превратят голову директора в задницу».
Гецман глотнул кофе, вспомнил внешность директора школы. Лысоватый, затюканный мелкими делами, пришибленный жизнью дядька. Смотреть на него больно. А костюм… Он насквозь провонял нафталином, наверное, пошит лет десять назад. Не меньше.
«Хотя, у твоего директора и так вместо головы зад. Моим ребятам долго возиться не придется, – Гецман заливисто рассмеялся. – Сынок, не слушай меня. Я же шучу. В твоей школе прекрасный директор. И учителя очень хорошие. Ты директора слушай. И вообще… Старайся». Антон выглядел разочарованным: «Жаль, что ты шутишь. Лучше бы ты вправду пустил ему кровь».
Семен Яковлевич встал
Он считал, что хорошая шутка и вообще здоровый юмор улучшает работоспособность. И еще важен воспитательный момент, правильное общение с сыном. Внизу у подъезда Гецмана уже ждал представительский «Мерседес».
…Сейчас из своего окошечка Гецман видел, как водители расселись в машины, минут десять прогревали двигатели. Наконец, «Уралы» тронулись. Но Гецман не вздохнул с облегчением. Он вдруг подумал, что теперь все еще только начинается.
За руль второй машины сел Величко.
Рогожкин не попытался завести знакомство с напарником. Едва машина тронулась, сон быстро сморил его. Стянув кроссовки, Рогожкин повалился боком на широкое сидение, поджав под себя ноги. Сновидения Рогожкина оказались короткими, какими-то отрывочными.
Виделось ему, будто они вместе с рыжеволосым другом Артемом Чулковым гуляют в Парке Культуры. Бредут неизвестно куда берегом Москвы реки. День летний, яркий, вокруг полно народа. Дети сосут мороженое, обнимаются парочки, старики выползли погреться на солнце.
Все чему-то радуются. Один Чулков сосредоточен и хмур. «Может, пивка рванем по кружке?» – предлагает Рогожкин. Чулков отрицательно качает головой: «Такую жару с пива пот прошибает». Они бредут дальше, Чулков ведет пальцем по гранитному парапету набережной. «А, может, сосисок купим, – снова предлагает Рогожкин. – Жрать хочется». Чулков грустно качает головой: «Мне не хочется. Себе купи».
Рогожкин останавливается.
"Погоди, разве тебя не убили тогда? В том кабаке, в «Поднебесье»? Чулков кивает: «Убили. Уже схоронили меня пять дней назад. На Кунцевском, рядом с бабкой. Хорошее место, тихое. Будешь в тех краях, заходи». Теперь понятно, почему Чулков такой хмурый: чему радоваться, если тебя грохнули?
Рогожкин трет лоб, силясь понять происходящее: «Подожди. Если тебя схоронили, так чего ж ты тут… Среди живых… Ты ведь должен там, на Кунцевском лежать. Чего ж ты тут ходишь?» Вопрос остался без ответа.
Почему-то средь бела дня пальнули салют. Народ, то ли напуганный, то ли обрадованный этим внезапным залпом, пришел в движение, люди со всех ног побежали неизвестно куда. Может, представление смотреть на летней эстраде. И Чулков потерялся в толпе.
От второго залпа салюта Рогожкин проснулся.
Хмурилось раннее утро.
Серый залитый дождем асфальт отражал серое небо. Дорога в четыре ряда поднималась в гору. С обеих сторон шоссе обступил влажный хвойный лес. Рогожкин посмотрел на наручные часы: половина шестого утра.