Кукиш прошлякам
Шрифт:
Где они встретятся со своей прекрасной дамой — на звезде Манр или Ойле — стране мечты и сна, — на водопаде Имагре или в Египте сохранившем еще древние пустыни, бедуинов и страусов — все равно — обстановка равно задумчивая и уединяющая —
взрывая возмутишь ключи —питайсяПриемный сын Сологуба — П. Северянин разоблачает отца:
мы выключили электричество луна в стеклеи Ваше светлое владычество моя Ойле.дымится снег голубо-фьолевый в снегу — шалэ«благоговея друг оголивай свою Ойле»…Такова далекая «звиздочка» и мистерия ночи.
Ну а если не найдут удобного тихого местечка если везде подсматривают злые люди и вещи (тучка в мягкой обуви, подымающаяся торчком улица, заговорный нож вилка и карты) то можно все это надуть — уединиться при всех, впасть в транс от одного вздоха и тогда не только на мосту но и на Невском и в кабаке среди лакеев и пьяниц появится она с загадочной улыбкой как будто строгая с длинной и узкой рукой —
вот оно счастье, блаженство неземное!
и когда я в небесном в тоске замираюхозяйка с улыбкой предлагает мне чаю!..Зерцог (театр)
Пьесы наших одиночек строятся по естественному шаблону: сперва хныканье, вздыхание и шепот, чарованье глазами сомнабул и змей, очами смотрящими по ту сторону жизни
это томление разрешается экстазом — мгновением утонченного счастья «небесной муки» — и опять тишина и забвение
с-смерть —
от шепота к смертному храпу от голубых глаз величиной в рубль до медного пятака на глазах
и от пуховиков счастья до подушек
гроба —
таков путь Саломеи, пьес Блока, Метерлинка и др.
Молодого сирийца предупреждают: не смотри так на луну, не смотри так долго на царевну — а то случится несчастье!
но тот конечно не слушает ибо «царевна бледна… она как голубка, которая заблудилась… она как нарцис колеблемый ветром…»
(не оттого ли и у женщин Достоевского великое страдание в глазах и оне так бледны?.. Настасья Филипповна и Саломея!)
Луна как женщина и женщина как больная луна
и в воздухе реяние крыл смерти а все облиты томящим светом тоскующей Селены
танцует девственная Саломея-Селена и мутнеют глаза солдат, Нарработа и Ирода
все заражены томностью танцующей луны но и сама Селена заражена — она покойник и она же гробница она как слепая или парализованная смотрит только
и шепчет:
«твои волосы похожи на гроздья черного винограда, что висят в виноградниках Эдома в стране эдомитов… нет твои волосы ужасны… точно узел черных змей, которые вьются вокруг твоей шеи»… и наконец:
— нет ничего краснее твоего рта… дай мне поцеловать твой рот. —
только поцеловать! но томность ее ядовита и смертельна для обоих; луна стала красной как кровь, Саломея целует губы, как края обнаженной раны, но уже мертвые — живых ей никогда не поцеловать — и поцеловав умирает сама — иначе не могло быть — необычайная сила томления рождает такую смерть…
«О. Уайльд был женщиной в теле мужчины» (К. Чуковский) — потому так понятны ему были именно такие переживания, не осуществление, а только желание мечта парадокс…
В то время как санинец заметит прежде всего упругие груди и колыхающиеся как у молодой кобылы бедра, а по другому даже мотор «как жеребец заржал», у мечтающих на первом плане бледные ноги, длинные руки, бездонные глаза и мечтательные губы…
У Метерлинка также женщина еще пугливый ребенок (Пелеас и Мелизанда) а юноша как красная девушка и говорят они о чем-то для них тайном, шепотные слова откуда то, за третьей дверью — и все же их подслушивают, и когда они поцелуют друг друга — то умрут…
Простые вещи у Метерлинка одухотворяются ибо они должны быть томными, должны одухотворить закачать и вызвать экстаз..»
Простое слово повторят 100 раз под ряд фантазия убогая словарь ничтожный и вот — извиваются изламываются — все сделают чтобы преобразить мир по своему вызвать чудо — ибо их жизнь должна быть напряженной и во что бы то ни стало — красивой! в этом смысл их жизни!
В «Саломее» и пьесах Метерлинка — прообразы Блока и др, символистов. «Те писатели — наши! У нас две родины»…
У А. Блока в «Балаганчике» от невесты к смерти даже перехода нет — это одно и то же и заведуют всем этим — мистики (думаем что тут небольшая ошибка в слове)…
В «Незнакомке» вздыхает семинарист (сцена в кабаке): и танцевала она, милый друг ты мой, как небесное создание.
— Эка эка Васинька-то наш размечтался заалел как маков цвет! А что она тебе за любовь-то? За любовь-то что? а?..
— Так бы вот взял ее и унес бы от нескромных взоров и на улице плясала бы она передо мной на белом снегу как птица летала бы. И откуда мои крылья взялись — сам бы полетел бы за ней над белыми снегами…
Это те же самые белые голуби Саломеи — образ невинности!
Но семинарист не одинок в своем одиночестве — все вздыхают по Незнакомке — и юный поэт и старый звездочет и даже светские дамы!..
и вот среди излияний этих верных сердец раздается зловещее —
б р и!
и «все вертится кажется перевернется сейчас. Корабли на обоях плывут вспенивая голубые воды. Одну минуту кажется что все стоит вверх ногами». Такова ремарка; а ведь кажется простое словечко вроде три бери и ничего страшного и грозного в нем нет.