Кудесник
Шрифт:
— Скажите, я прошу не милости исключительной, а простого покровительства законов против злодейства, как на то всякая подданная российская имеет право, будь она хоть простая баба крепостная.
— Слушаюсь.
Графиня прождала недолго. Секретарь вышел обратно из апартаментов вельможи и, видимо смущаясь, подошел к ней и заговорил запинаясь:
— Григорий Александрович приказали сказать вашему сиятельству, что российские законы не про вас писаны, потому что…
— Что-о? — изумилась графиня.
—
Графиня вышла и отъехала от Аничкова дворца пораженная, но все-таки озлобленная… Она велела ехать к полицмейстеру столицы Рылееву, чтобы просить его доложить об ее деле самой государыне…
В эти же минуты Потемкин, рассказывая все дело своим гостям, прибавил:
— И поделом Каину-бабе!.. Только скажу одно: и мушкетер-то наш — хорош гусь. Чистый мазурик! Я от него такой штуки не ожидал. Долг платежом красен, правда, но на мерзкое деяние благородные люди не ответствуют таковым же; надо будет все-таки в это дело вмешаться и муженька моей прелестной синьоры Лоренцы пугнуть высылкой из пределов российских.
Через день поутру сам Рылеев явился в дом к итальянскому графу-медику с двумя офицерами и чиновником. Обер-полицмейстер предъявил требование о выдаче ребенка графа Зарубовского.
Калиостро объяснился коротко, вежливо и спокойно, говоря, что ребенок, которого он к себе взял лечить, был безнадежно болен и потому скончался через неделю… Чтоб не огорчить мать, он решился свезти ей другого сиротку… Это не преступление.
— По нашим законам подмен ребенка есть преступление! — заявил Рылеев.
— Я не русский подданный.
— Но вы в пределах русских и не можете безнаказанно нарушать русские законы… Вы будете по малой мере высланы из Петербурга. А может быть, и хуже…
Калиостро пожал плечами, но, очевидно, несколько смутился.
— Итак, ребенок умер?
— Да-с.
— Мать его, графиня Зарубовская, желает, конечно, в таком грустном обстоятельстве отдать ребенку последний долг христианский. Позвольте мне получить тело…
— Его нет у меня в доме.
— Как нет? Стало быть — вы его похоронили?.. Где?
— Нет. Тела не существует нигде. Я над ним в качестве алхимика испробовал магический опыт, который — увы! — не увенчался успехом. Я совершил над телом палингенезис…
— Что? Что?.. — воскликнули уже все присутствующие.
— Я сжег труп, чтобы из пепла его, при известных священных обрядах и магических словах, воскресить существо умершего к новой жизни… Это называется на языке алхимии палингенезис. Если б опыт удался, ребенок был бы не только жив, но прожил бы много более ста лет, никогда не болея и не стареясь…
—
— Это не преступленье по законам моей родины.
— Но здесь не Сицилия и не Калабрия, славящаяся разбойниками, господин граф Феникс, — уже начал сердиться Рылеев.
— Я итальянский подданный!
— Верно-с. Да ребенок-то был русский подданный!
Калиостро снова пожал плечами.
— Я доложу все тотчас же Ее Императорскому Величеству, — холодно сказал Рылеев и вышел.
— Как он сказал: палингенезис? — произнес один из офицеров, когда они уже вышли из дому Калиостро.
— Да. Дурацкое слово шарлатана и фокусника, чтобы объяснить простое преступление мудреным словцом, латинским или греческим…
— Помилуйте, Ваше Превосходительство, — заметил чиновник. — Но слово самое простое русское, только сицильянец произносит его неправильно, не зная российского языка.
— Что вы, Господь с вами. Палингенезис да русское слово?!
— Точно так-с. Только не одно, а два слова. Ведь он сжег труп младенца, веруя, что, видите ли, младенец воскреснет из пепла. Так ли?
— Ну да.
— Ну и выходит сей глупости его русское название: спален невежей!
Рылеев рассмеялся и выговорил:
— Ну это я, голубчик, тоже доложу Государыне. Она любит острые слова. Пожалуй, тебе за это что-нибудь и пришлется. Царица говорит: кто всегда востер на слова, тот часто востер и на дело…
Прошел еще один томительный день для графини Зарубовской. Наконец она получила весть от полицмейстера столицы и залилась слезами… Ребенок умер и даже тела ребенка нет!..
Этот удар ее сломил окончательно. Она в один день изменилась настолько, что все домочадцы и даже сам тайно не любивший ее дворецкий Макар Ильич и тот вздыхал, глядя на нее…
— Жаловаться? Его вышлют из столицы! Даже если и в крепость засадят на год! Что ж пользы?.. Гришу не вернешь… — говорила и плакала графиня вместе с Кондратьевной.
— А если он жив, матушка моя? Если жив-живехонек, графинюшка? А только скрыт? — заговорила наконец Кондратьевна. — Я гадала, родная моя, и на картах, и на кофейной гуще, и на воске, и на паутинке… На всем выходит: жив Гриша!
— Да и мне, мамушка, сердце говорит… Нет, нет, говорит то же самое…
— Коли не отдает он вам Гришу хоть покойничком, окаянный дьявол, то верьте слову моему — не может, потому что жив Гриша. Дайте этой тальянской сатане тысячу рублей, и будет у нас Гриша. Не жалейте денег, графинюшка…