Куча
Шрифт:
Лодочники-перевозчики, в большинстве мальчишки 16н17 лет в высоких рыбацких сапогах, перекликались пьяными голосами. Невдалеке в речную воду впадала "Волга" -такси, и шофер возился в моторе. "Тоже не проскочила", удовлетворенно подумал Аркадий Лукьянович и не без злорадства заметил, как метался по водной кромке ловкий конкурент со своей стеклотарой, ругаясь с перевозчиками. Один пьяный перевозчик, оскорбленный, видать, ловкачом, толкнул его, и ловкач умело упал на спину, держа над собой трехлитровую банку со столичным дефицитом. Впрочем, несмотря на страхи и сомнения, большинство
"Вот те раз, подосадовал Аркадий Лукьянович, ну народ, ну можно ли слушать такой народ? Наговорят, напугают, а сами уже на той стороне. Может, специально, чтоб конкурентов меньше было на лодки. Да делать нечего, придется искать ночлег в этом Михелеве, о котором еще недавно и не думал, и не слыхал".
Автобус мотало, качало, опять плескалась вода, было впечатление морского шторма, подкатывало от живота к горлу, видать, не только у Аркадия Лукьяновича, потому что один из пассажиров предался морским воспоминаниям. "У нас на флоте специальное штормовое меню было. Рассольники, солянки, щи из квашеной капусты, ржаные сухари, баранки, сушки... Побольше солено-копченых продуктов..."
Аркадий Лукьянович вспомнил, что ел только с утра, дома и наспех, рассчитывая пообедать на вокзале в В., но пробегал все время по площади, простоял за билетом. Он полез в портфель, однако там нужных сейчас сырокопченостей не оказалось, а скорее наоборот, три плитки шоколада "Дорожный" и два апельсина. А хотелось горячих щец или хотя бы ржаных сухариков.
Копаясь в портфеле, Аркадий Лукьянович и сообразить не успел, как остался в автобусе один. Три пассажира выскочили и были уже далеко позади.
– Водитель, растерянно позвал Аркадий Лукьянович, вы, собственно, куда едете?
– А вам куда?н не останавливая автобус, спросил водитель.
– Мне в это... Михелево.
– Центральная усадьба или бараки?
– Центральная, ответил Аркадий Лукьянович. В бараки ему явно не хотелось.
– Можете сейчас выйти, сказал водитель, останавливая автобус и открывая двери.
Аркадий Лукьянович подхватил раскрытый портфель и торопливо вышел во тьму. Тьма была первородная, как до сотворения мира. Лишь позади освещенный автобус и вдали слабые, полуживые огоньки-комарики носились роем.
– Водитель, испуганно сказал Аркадий Лукьянович, а где же эта?.. Центральная? Где Михелево?
– Напрямую до развилки, сказал водитель, а оттуда минут двадцать ходу...
– А вы что ж, туда не едете?
– Мне в другую сторону.
– Нет, заупрямился Аркадий Лукьянович, я билет купил, а вы меня в поле оставляете... Какое же это Михелево? Это поле... И он ухватился руками за надувшуюся резину, не давая дверям закрыться.
– Пусти двери!н по-звериному коротко рыкнул водитель. Я тебя прямо к дому доставлять не обязан, долгогривый, добавил он уже сверх нормы, намекая тем самым на длинные волосы Аркадия Лукьяновича.
Аркадий Лукьянович заметался. Расстегнутый портфель, как расстегнутые брюки, мешал
– Я кандидат физико-математических наук, пытался обрести достоинство Аркадий Лукьянович. Это была уже совсем политически неграмотная формулировка. За такие слова в 1917 году вполне могли застрелить. Но водитель лишь с шумом запер перед самым носом классового врага двери в светлый мир автобуса, оставив Аркадия Лукьяновича тонуть в окне тьмы.
Тьма глухо рокотала, и Аркадию Лукьяновичу казалось, что он слышит грозный плеск ее волн. Впрочем, постепенно глаз освоился, и стали различимы бугры, кучи, какая-то неровная, разоренная местность. Но чуть левее -что-то вроде газона. Аркадий Лукьянович застегнул портфель и пуговицы пальто, которые уцелели все, кроме двух, потерянных еще на станции В.
Как всякий интеллигент после скандала, он уже упрекал себя, насмехался над собой, жалел о своих дурных качествах, спровоцировавших на грубости, очевидно, усталого рабочего человека.
"Пойду по газону, решил Аркадий Лукьянович, там уж точно не разрыто".
Он сделал несколько шагов напрямик и рухнул в яму, ослепленный сильной болью в левой ноге.
Боль, ненормальное, повышенное ощущение. Характер боли бывает различный в зависимости от причины и анатомического положения подвергшихся раздражению чувствительных нервов. Острая боль фейерверком ударила в сознание Аркадия Лукьяновича, и она несла с собой тревожный крик: "Сломал, сломал левую! Опять сломал левую!"
Потом острая боль перешла в режущую, пульсирующую, опадающую подобно огням фейерверка, остановивших свой первоначальный взлет, и вместе с ней начала опадать из сознания тревога: "Вывих или только ушиб".
Потом шипящий огонь боли оставил тело и охватил лишь левую ногу, снова усилившись до крика без слов: "А-а-а!"
Боль стала рвущей, потом перешла в давящую, потом в ноющую и, наконец, в тупую. А тупая боль -это уже хроническое состояние больного. Аркадий Лукьянович знал, что с этой болью придется смириться и жить.
А жить заново начинать надо было с крика. С крика о помощи. Но что кричать, как кричать, о чем кричать? Аркадий Лукьянович хотел вспомнить, что он кричал и как звал на помощь в прошлый раз, когда сломал левую ногу. Ибо он уже ломал левую ногу в ситуации если не тождественной, то подобной. По крайней мере обе эти ситуации вполне подчинялись теории пропорции простых чисел, известной древним грекам и заимствованной у них индусами. Но индусы улучшили технику расчета. Они писали не на папирусах, а на досках, посыпанных цветным песком, с которых легко стиралось написанное, освобождая место новой математической ситуации. Прошлое исчезало и запечатлялось в настоящем. А между прошлым и настоящим царил индусский беспристрастный судья -нуль. Проходя через нуль, прошлое отдавало все ненужное, загромождающее память. Разве вспомнить Аркадию Лукьяновичу, что кричал студент физмата Аркаша восемнадцать, нет, даже девятнадцать лет назад, сломав ногу у щиколотки и порвав связки.