Кубинский зал

Харрисон Колин

– Вот, хорошо… – Он бросил негромко зашипевшую сигару в воду, закрыл глаза и несколько мгновений сидел неподвижно, словно заново переживая те ощущения, которые дал ему сигарный дым. Потом его лицо покраснело. Джей сильно закашлялся и снова вдохнул лекарство из ингалятора.

– Все в порядке… – проговорил он. – Я в норме. Глупо, конечно, можно даже сказать – самоубийственно глупо. – Он раскашлялся сильнее, но лицо его улыбалось. – Ползатяжки, и я… – Джей снова кашлянул. – И я уже разваливаюсь на кусочки. Легочная ткань реагирует слишком быстро. – Он глубоко вдохнул кислород из маски. – Глупо, да, но мне нравится. Это мое единственное баловство, Билл. Ползатяжки раз в месяц – вот все, что я могу позволить себе теперь. – Он смахнул в ящик стола зажигалку, еще раз откашлялся и сплюнул комок мокроты в мусорную корзину.

Я встал, чтобы закрыть окна и дверь.

– Ты что-то собирался мне рассказать.

– Верно. В ту ночь моя

мать уехала, и я никогда больше ее не видел. – Джей замолчал, и в глазах его отразилось нечто похожее на изумление чудовищностью и невероятной несправедливостью того, что он только что сказал. – Я, наверное, миллион раз спрашивал отца, куда она могла податься, но все происшедшее так сильно на него подействовало, что он отвечал всякий раз разное: то он уверял, что мама сбежала к любовнику, то говорил, будто не знает, а иногда утверждал, что она вернулась к своему отцу в Техас. Как-то он обмолвился, что запрашивал какую-то информацию в Хьюстоне. Однажды он и вовсе надолго уехал, даже не сказав куда, но я догадался, что он ездил ее искать. Теперь-то я думаю – отец все знал, просто мне не говорил. Возможно, он даже видел маму с другим мужчиной, но и это тоже только мое предположение. Наверняка я ничего не знаю. В последние годы у него было не все в порядке с головой. Когда отец умирал, он заставил меня пообещать: если я когда-нибудь снова увижу мать, я должен сказать ей, что он сожалеет обо всем, что он не переставал любить ее все это время и что он… Черт побери, он умирал совершенно сломленным человеком, Билл! Никому не пожелаешь видеть своего отца в таком состоянии. Его жизнь прошла впустую, он был пьяницей и жалким неудачником. Когда-то у него была и красавица жена, и сын, который, может быть – только может быть! – когда-нибудь стал бы играть в профессиональной бейсбольной лиге, но в одну ночь он лишился жены, а сын его превратился в инвалида, неспособного задуть спичку. И от этого удара он не оправился уже до самого конца.

Некоторое время мы сидели молча. Я не знал, что полезного и утешительного я могу сказать Джею. Если человек способен одновременно и ненавидеть своего отца, и жалеть его, то что-то в этом роде, наверное, испытывал в эти минуты Джей. Говорить ему это я, однако, не стал, а только смотрел, как поднимается и опускается «гармошка» компрессора в кислородном аппарате, пока за окнами летела к концу зимняя бруклинская ночь.

Однако прошло какое-то время, и Джей продолжил свой рассказ. Правда, он больше не обращался ко мне, а говорил, глядя в потолок комнаты, да и тон его не был исповедальным, ибо для исповеди необходим не только проступок, но и слушатель, способный дать ему моральную оценку. Теперь голос Джея звучал ровно и монотонно, словно он давал свидетельские показания на каком-то затяжном судебном заседании – показания, которые он давно заучил наизусть и которые, как ему уже стало ясно, ни для кого не представляют интереса. Возможно, подобный монолог не является лучшим способом избавиться от груза печальных воспоминаний и не приносит большого облегчения, но не следует забывать, что все мы когда-то были обезьянами, которые, сидя в кронах деревьев, почем зря драли глотки, изо всех сил стараясь быть услышанными и понятыми, стараясь найти собственный способ выражать мысли и чувства – и Джей в этом отношении тоже не был исключением.

После катастрофы, сказал Джей, ему понадобилось два месяца, прежде чем он почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы поехать в Великобританию. К этому моменту было уже ясно, что профессионально играть в бейсбол он никогда не сможет. После того как он не появился в команде, тренеры «Янкиз» позвонили Джею и узнали о несчастье, а дополнительные подробности им сообщил его бывший школьный тренер. В конце концов руководство команды прислало ему сочувственное, но не слишком длинное письмо, в котором желало Джею скорее поправляться. Он в это время ежедневно выплевывал по ведерку мокроты и учился правильно пользоваться аэрозольным распылителем. Конечно, он пытался действовать битой и кое-как бросал на скорость, но это было все. И это стало для него сильнейшим потрясением – как, впрочем, и тот факт, что его мать до сих пор не вернулась домой. В этом отчаянном положении единственной опорой Джею могла стать только Элайза Кармоди, но ее еще предстояло найти. Джей написал ей и получил ответ. О несчастье он ей не сообщил. Несколько раз он пытался дозвониться Элай-зе, но так и не сумел. И когда пришла осень, Джей собрал остатки полученных вместе с контрактом подъемных и купил билет в Лондон.

Он высадился на Пэддингтонском вокзале – исхудавший, с длинными волосами, почти без денег, но с горячим желанием во что бы то ни стало остаться в Лондоне – в любом его месте. Какое-то время он кочевал с места на место, ночуя у случайных знакомых и знакомых знакомых – приветливых и замкнутых, безработных моделей и непризнанных писателей, пристрастившихся к конопле бездельников

и плотников, поигрывающих в свободное время на фортепиано. То, что он не совсем хорошо представлял себе устройство британского общества, избавило Джея от множества лишних забот и беспокойства. Впрочем, для оказавшегося в Лондоне американца это, пожалуй, имело не слишком большое значение, британцам же его непонимание скорее импонировало; они даже находили его «освежающим» (во всяком случае, так они утверждали). Лондонские девушки Джею, в общем, понравились, и он жалел только о том, что у него слишком мало денег, чтобы ухаживать за ними как следует.

Элайзу Джей нашел довольно быстро. Она жила в Челси, на Малбери-уок, в старинном особняке с глухими черными ставнями и стенами, увитыми плющом. Ее родителей почти никогда не было дома, и Джей с Элайзой могли встречаться прямо в комнатах. Как она сказала, ее отец занимался привлечением частных кредитов для строительства «Чаннела» – тоннеля под Ла-Маншем, который должен был соединить Англию и Францию. Низенький, толстый, с похожими на сосиски пальцами, мистер Кармоди ничего не понимал в двадцатилетних девушках. Джей видел его только раз, да и то издали, но этого хватило, чтобы он начал инстинктивно его побаиваться.

Элайза, однако, не выказала особой радости по поводу его приезда. Она не проявила вообще никаких сильных чувств. Джею она показалась какой-то удрученной или, вернее, усталой. Когда после своего приезда в Лондон он увидел ее в первый раз, Элайза играла с подругой в теннис на мягком земляном корте за домом, но была явно не в лучшей форме. На середине гейма она вдруг прервала игру и, отойдя в кусты, спокойно и по-деловому сорвала. Джей все еще был влюблен в Элайзу, и когда она сообщила ему, что беременна, он почувствовал и удивление, и гордость. Ты уверена, спросил он. Конечно – да, конечно уверена, сказала она. Но это мой ребенок? Правда, мой?… А чей же еще? За кого, черт подери, ты меня принимаешь? – сказала она.

Несколько недель они держали это в секрете, но потом мать Элайзы – рослая, все еще сохранявшая следы былой красоты – что-то заподозрила и начала задавать вопросы. И в один из дней Элайза в присутствии Джея во всем призналась матери.

Мистер и миссис Кармоди пришли в ярость. У них были свои планы относительно будущего дочери, и в них, разумеется, не было места для нищего американского юноши, который ночует на парковых скамейках и начинает задыхаться даже после самой короткой пробежки. Разразился грандиозный скандал. Элайза спорила с родителями, но и Джею не говорила ничего определенного. В конце концов, она была из очень состоятельной семьи и не собиралась выходить замуж за человека, у которого не было никаких средств к существованию. То есть вообще никаких средств, не так ли, мистер Рейнтри, или как там ваша фамилия? В таком случае прощайте, разговор окончен, и не питайте, пожалуйста, никаких иллюзий – только не в этом доме, мистер Рейнвейн, или как вас там… В конце концов мать Элайзы разрыдалась и в слезах убежала наверх, а ее супруг продолжал злобно глядеть на Джея снизу вверх. Именно в этот момент Джей окончательно понял, что он здесь – посторонний, незваный гость, принесший к тому же дурные вести. Ему ничего не оставалось, кроме как уйти, предварительно пообещав вернуться за Элайзой завтра. Но когда утром следующего дня он поднялся на крыльцо и нажал кнопку электрического звонка, ее уже не было. Мне очень жаль, сказала Джею ее мать и решительно сжала губы, но обсуждать с вами решение моей дочери я не буду.

На протяжении следующих двух дней он звонил Элайзе, наверное, раз сто или двести, и сначала трубку никто не брал. Потом ему ответил мужской голос, сказавший, что, если он еще раз наберет этот номер, его арестуют и вышлют из страны. Эти люди знали, где он живет, и им ничего не стоило осложнить ему жизнь. И они действительно могли сделать все, что обещали, просто для того, чтобы он понял – в банке мистера Кармоди хорошая служба безопасности. Но запугать Джея всегда было нелегко, к тому же теперь он был на грани отчаяния. Несколько часов подряд он караулил у дверей особняка с рюкзаком, в котором лежал запас продуктов еще на три дня, покидая свой пост только затем, чтобы посетить мужскую уборную в ближайшем пабе. В конце концов горничная сжалилась над ним; открыв дверь, она сказала, что вся семья уехала за границу, а куда – ей не велено говорить. Уж лучше ему проявить благоразумие и отступить.

После этого Джей вернулся в закуток, который снимал, и продолжил свое полунищее существование в Лондоне. На протяжении нескольких месяцев он то прислуживал в баре, а то вдруг срывался с места, садился на поезд, идущий на морское побережье, и неделями скитался там, надеясь встретить Элайзу и ее родителей. В этот первый год он часто навещал особняк с зелеными дверями, проверяя, не вернулся ли кто-то из его обитателей. Траву на лужайке перед особняком регулярно косили, живую изгородь подстригали, опавшие листья с подъездной дорожки сгребали, но Элайза так и не вернулась.