Кто по тебе плачет
Шрифт:
Она шьет. Солдатские рубашки ее не устраивают... Приемник потрескивает. Книга лежит на подоконнике, я читаю главу «запуск двигателя, управление машиной». Поселок не догадывается, какая несусветная мысль привела меня к этому автопогрузчику. Я сам еще не верю в то, что начну делать.
– Послушай, может быть это все нелепица? Чья-то глупость? – вдруг спрашивает она.
– Где нелепица? – говорю я, не поднимая глаз от книги.
– Брошенный поселок, брошенное полотно, горячий котел в июне... Чье-нибудь головотяпство, ты не думаешь? И логику тогда искать бесполезно.
Я
– Очень дорогое.
– Ты меня удивляешь. Будто не видел дорогой, нелепицы, никогда не слышал о ней.
– Ну, в таком размахе...
– В размахе? – Она откладывает полотно в насмешливом удивлении. – Ты не видел?
– Я не хозяйственник, не ревизор. Где же я мог видеть?
– А я кто?... Видела, можно сказать, не выходя из дома. В ящике.
– В ящике?
– Ну да, в телевизоре. В нем...
Удивительное дело: мне показалось, мы вместе окинули эту лесную комнату взглядом, словно искали глазами ящик, без которого на свете, кажется, не бывает комнат.
– Ходи по дому, – вроде как ворчала она, – шей, гладь, готовь обед, занимайся чем угодно, живи себе, а он сведения в тебе накапливает, настроения, впечатления разные. Может быть, иногда обратные тому, что хотели сказать...
– И что хотели тебе сказать?
– Хорошее, думаю. Чтобы я не осталась равнодушной. Видела все нелепицы, воевала с ними, как... Но все же размах нелепиц меня удивлял... Урожай, запаханный в землю... То ли везти было не на чем, то ли некуда... В кассе билетов нет, а вагон уходит пустой. Водопровод на большое расстояние. Все чудесно и дорого. Но воды к нему не нашлось. Нет и в начале не было.
Строгая швея наклонилась над полотном, поколдовала что-то гибкими пальцами.
– Спрашивать иногда хотелось: разве не легче, не выгодней прихлопнуть, изменить, отменить, а не каяться вроде самим себе да на себя... Хороший капиталист, наверное, да-авно бы лопнул.
– Ты когда-нибудь говорила с ними, с капиталистами?
– Не попадались.
– Мне один, страшно богатый, австрийский «Датентехникер», зал: ваши проколы от грандиозности, от небывалого размаха. Не более, чем стертости на подметке великана, идущего напролом.
– Велики стертости, – не согласилась она.
– Размах неогляден... Спутники с плотинами ящик не показывал? – чуть улыбнулся я, но кажется, уколол не желая.
– Тебе в прошлом все нравилось?
Она сказала «в прошлом», не придавая особого значения слову значения, которое ловила в моих словах и теперь не замечает в своих.
– Я не блаженный.
– Ты не можешь поверить, что некто мог не достроить поселок и про него забыли, махнули на год, на два?
– Не хочется верить, – сказал я, понимая с некоторым опозданием, что настойчивость ее необычна. Упрямо ищет объяснения, которые могли бы успокоить ее. Верные – неверные, лишь бы найти не самую страшную причину-повод и спрятаться в ней. – Ты сама убедилась, как все отлажено здесь... Но сокрушительную передачу о воровстве на железных дорогах я помню.
– Вот видишь... Стоит ли нам ждать?
– Стоит. Копченую колбасу не бросят, – пошутил я. – За ней обязательно
Эквилибристу на проволоке легче, наверное, ходить.
– И котел кому-то надо выключить...
– Дурацкий твой котел, – сердитым голосом ответила она. – Есть, наверное, чертежи, где видно, что выключить...
И больше ни слова. Но я чуть не потрогал пальцем лоб, как делают, когда хотят показать умственную свою незрелость.
Буднично и просто иногда решаются недоумения... Выключить самим... Легко выдвинул ящик стола и в папке с надписью «завершенка» взял, наконец, подробные схемы всего, что сделано, развернул на подоконнике.
Водонапорная башня, котельная, оранжерея, склады, водопровод, отопление, очистные сооружения... Где-то на краю поляны, за будущими фермами, есть и такие...
Смотрю внимательней схему отопления. Главный бак, топка, запасной котел. Недействующий котел с печью на схемах назван аварийным, запасным. Где же не запасной?
Листаю дальше. Главный бак... Зеленые трубы тянутся к нашему дому от главного бака, и ровные чертежные буквы поясняют направление: холодильники. Потом они, эти зеленые трубы, ведут в поле, на голое место, где не значится никаких строений. Ложатся там ровными полосками, одна к другой, опять сливаются в одну. И эта одна возвращается в сеть котельной, в скважину возвратной закачки...
Отгадка была простой. Горячие подземные воды. Кипяток из подземелья! Вечное тепло для обогрева, движения динамо, для испарителей холодильных установок.
– До чего ж мы с тобой невнимательные, – сказал я, слегка волнуясь. – Причина всему вода из глубины. Подземный кипяточек!
– Выходит, некуда спешить? – поскучнев, сказала она.
– Спешить? Кому спешить? – не сразу понял я, слегка обиженный таким равнодушием к открытию.
– Тем, кто все бросил...
Человек неисправим.
На другой день утром я вошел под навес ангара и опять испытал щемящую тревогу. Покинутое стадо машин, укор неизвестно кому за всю эту неподвижную силу.
«Нива...».
Ладная, сверкающая даже в налете пыли, сама элегантность в металле... Не удержался, отомкнул замок, сел в нее, погладил матовый упругий щиток с приборами.
Ты вроде как бы моя. Хочу – сяду, хочу – поеду, хочу – остановлю, хочу – брошу тебя на краю леса под солнцем и дождем... Нет, пожалуй, не брошу. Ты очень хороша, «Нива». Таких женственных не бросают. Но только негде нам с тобой разгуляться. Нет у нас пути-дороги...
...Мне было, кажется, лет одиннадцать...
Мамин знакомый усадил меня в служебную машину... До сих пор обидно, что никто из мальчишек не видел, как мне удобно и просторно сидеть в легковой нарядной, сильной, дорогой, стремительной, мягкой с таким неуступчивым и требовательным сигналом... Первый раз! Ну, почему никто меня тогда не видел?
Мамин знакомый не думал меня катать. Потрогать холодный руль, кожаные сиденья, поднять и опустить окно в кабине – вот и все, что мне полагалось. Но мамин знакомый поглядел на меня, поглядел, потом шевельнул как-то смешно усами, тронул широкой ладонью мою макушку и поехал. Поехал...