Шрифт:
I
В качестве эпиграфа:
– Что? – сказал он. – Амонтильядо? Целый бочонок? Не может быть! И еще в самый разгар карнавала!
– У меня есть сомнения, – ответил я,– и я, конечно, поступил опрометчиво, заплатив за это вино как за Амонтильядо, не посоветовавшись сперва с вами. Вас нигде нельзя было отыскать, а я боялся упустить случай.
– Амонтильядо!
– У меня сомнения.
– Амонтильядо!
– И я должен их рассеять.
– Амонтильядо!
– Вы заняты, поэтому я иду к Лукрези. Если кто
– Лукрези не отличит Амонтильядо от хереса.
Эдгар А. По. Бочонок Амонтильядо
1
Мое одиночество имеет аромат коньяку и густой вкус кубинских сигар.
Или наоборот, мягкий аромат дыма, а на вкус – медово-ореховая горечь. Коньяк можно подменять шотландским виски, хересным бренди, черным ромом, фиалковой нежностью арманьяка или терпкостью кашасы, прозрачностью граппы, округлостью кальвадоса – алкоголь должен быть крепким и «вкусовым». Толстые тяжелые сигары – иногда перемежаются с вишневыми или шоколадными сигариллами. Одиночество может быть обманчиво в аромате, но должно быть прямолинейно на вкус.
Все остальное – пресно или кисловато, иногда слащаво. Все, что вокруг одиночества, имеет пыльный привкус, а запаха не имеет вовсе.
Встречаясь с друзьями, я пью чистую водку и курю крепкие французские сигареты – без фильтра.
Встречаемся мы в ресторанах грузинской кухни – но даже эта горячая перечность, чесночная настойчивость и пряная жирность – все это имеет пыльный привкус.
Ужиная с мужчиной – я охлаждаю розовое вино, птицу я заливаю наршарабом, мясо – соевым соусом, фасоль – аджикой, а салат заправляю мацони с чесноком и травами – базилик, тархун, киндза, мята. Мужчина уверяет, что вкусно. Я ему верю на слово. Наверное. Мне безвкусно. Он зажигает ароматические свечи – слишком душно и просто. Иногда мы выбираем к ужину красное вино – но последнее время даже пронзительность сира, даже тяжелая кровь африканского пинотажа – мне пресно.
Я предвкушаю тот момент, когда он уйдет, а я останусь наедине – с прозрачным бокалом и гильотинкой. Сегодня мне составляет компанию коньяк дома Одри и сигара с романтичным названием «Ромео и Джульетта». Она лежит в серебристой тубе и не знает еще, что я собираюсь отрубить ей голову.
Боль и одиночество я чувствую отчетливее, чем счастье. Раннее утро поздней весны – видится как через мутное стекло. Ну солнце, первая зелень, последние лужи. Я помню, знаю, что это должно доставлять удовольствие. Когда-то кому-то доставляло. А меня не трогает. Чтобы меня тронуло – нужно чуть ярче, чуть жестче, чуть сильнее. Больнее и глубже, чем утренний гам перелетных птиц.
Пятнадцать капель коньяку – на дне подогретого бокала, отмеряю как валерьянку и долго дышу тяжелыми ароматными парами, прежде чем глотнуть. С сигарой все в точности до наоборот: я не смакую ее аромат, я полощу этим дымом рот – и только. Коньяк для носа, сигара – для языка.
Когда содержимое бутылки уменьшается на треть, а сигара – на половину, у одиночества исчезает привкус отчаяния, но появляется насыщенность.
Мне становится с ним не страшно, а даже комфортно. Приятнее, чем пить
Мое одиночество имеет вкус и аромат. Острый вкус постоянства. Сладкий аромат верности. Мне удобно знать – что оно всегда со мной.
2
Сколько тебе тогда было – 20-21? Только что закончила училище, руки в боки, пускай вас двое, но мы в тельняшках, и море таким по колено и сам черт не брат, да и вообще он с такими даже не шутит.
Однажды отчаянно, бешено, резко приняла предложение прямо на палубе, куда зашла поглазеть. Не оглядываясь, шагнула с пирса – и ушла в плавание на полгода короткой петербургской навигации. Ушла на деревянном паруснике о две мачты.
Корабельные крысы пришли знакомиться с тобой, как только фрегат отдал концы. Сначала заглянула молодая поросль, то ли разведчики, то ли серые вестники. Поглядели, сделали вид, что испугались твоего глухого крика и топота – ушли, как сбежали.
Потом пришла старуха – седая огромная крысятина.
Сухо-настороженно смотрела, но не боялась, не убегала, давала понять.
Это ты тут – нонсенс, жалкое недоразумение. Баба на корабле, хоть и повариха, кок в колпаке.
А они – корабельные крысы – были всегда.
Почитай «Историю судоходства для чайников».
Ты попыталась их травить. «Трави помалу». Расставляла ловушки, капканы и прочие мышеловки и крысоловки. Мыши и крысы были ловки. Ты щедро подсыпала яду, они равнодушно гадили тебе в крупу. Чувствовали себя хозяевами не только твоей каморки с плитой и припасами, но хозяевами всего корабля.
Внаглую под твоей койкой рожали новых розовопятых крысят.
Ты им объявила войну, но они ее не заметили. Это была твоя война, односторонняя битва, им было наплевать на твои военные хитрости.
Двум корабельным кошкам тоже было наплевать – и на тебя, и на крыс. Ты так и не смогла подбить это позорище кошачьего рода на создание коалиции. Кошки держали строгий нейтралитет. Днем грелись на палубе, ночью спали в гамаке, куда не забирались крысы. Кася и Мотя делали вид, что никаких ночных гостей не существует.
Важные жирные матроны – дневные красавицы. Им наплевать было, что творится в их владениях по ночам.
Сами и поплатились – сожрав отравленную приманку из крысиной ловушки. Сдохли обе.
Команда была сильно расстроена, пользоваться ядами тебе запретили, разрешив только «механическими приманками и ловушками», и вообще, твой ажиотаж и борьба одобрения не вызвали – все твои действия классифицировали исключительно как «крысиную возню» и бабью блажь.
– Ты их боишься, что ли?! Пни шваброй и все дела.
Боялась ты их отчаянно, что уж греха таить, но даже больше крыс тебя пугало равнодушие к ним – со стороны окружающих.
Казалось бы, крысы – дурной тон, мрачное средневековье, болезненный пережиток. Однако оказывалось, что и сейчас они имеют место быть повсеместно. Это не тавтология и не каламбур. Их повсеместность ты вполне оценила, вернувшись из рейса и поселившись в квартире на окраине Васильевского Острова.