Крыша мира
Шрифт:
Уже со следующего утеса (мы шли все время над самым берегом, по обрыву) видна стала и висячая переправа, о которой рассказывал Вассарга.
Высоко над водой, почти у самой вершины горы, в расщепы откоса, вдоль всего к реке обращенного склона, вогнаны огромные, кое-как очищенные от ветвей стволы. От них вниз тянутся подвешенные на гигантских этих крючьях длинные и толстые, из коры плетеные канаты. Концы канатов петлею накинуты на тонкие, узкие, из колотых стволов насеченные брусья. От каната к канату, от бревна к бревну —
— Ну и место! — свистит Гассан. — Ты посмотри только: одного человека поставь — бей на выбор: хочешь — в грудь, хочешь — в спину.
Но крэн-и-лонгов по-прежнему — ни признака.
— Пропусти всех, таксыр! Ты должен сойти с Тропы последним. Открыл и замкнул: мы — не шли… Скорее, во весь ход, пока дорога свободна!
Шесть горцев и Гассан, один за другим, скользнули по поместьям. Печатая кровавый след, я шел за ними. Прогибались доски, надрывно скрипели, потрескивая гнилым треском, канаты: как легко идти по ровному месту!
Афганский берег в пятнадцати шагах — можно перекинуть аркан. Он полог, густо порос высоким цепким кустарником.
Мы были приблизительно на половине перехода, когда из кустов — броском — поднялись черные волосатые фигуры; блеснули стволы.
— Гей-да, на Тропе! Что за люди?
Оклик — по-таджикски, не чистым наречьем. Но по шапкам, небрежно наброшенным на курчавые нестриженые волосы, по лентам патронташей, крест-накрест опутывающим тело, по черным разбойным веселым глазам — я сразу узнаю афридиев. И приветствуя, взмахиваю рукой.
Снизу, прямо из-под ног, взвиваются стаей — взбуженные криком орлы. Бьют крылом под самой перекладиной, на которой я стою.
Вассарга отвечает:
— Друзья. Охотники Язгулона. Ведем путника.
— Какой крови?
— Урус.
Взблеснувшие было стволы опускаются: не любят англичан афридии.
— Мы давно ждем русских, — говорит, смеясь крепкими зубами, ближний ко мне, статный, чернобородый. — От стариков предание: придут с севера красные люди и освободят Великий Край от англичан. На севере только у урусов красные бороды. Добро пожаловать! Хотя у тебя, мальчик, и нет еще красной бороды.
— Зато ноги красные, — говорит Вассарга.
Афридии присматриваются.
— Кто снял тебе кожу с ног, урус?
Я вспоминаю — и опять нестерпимая, жгучая боль. Улыбнулся через силу.
— Сам.
— Долго рассказывать, — перебивает Вассарга, покачиваясь на скрипучей доске (как и все мы, он придерживается рукой за канат). — На перекатах не застаиваются: кто в горах не знает этого! Сколько лет коре, на которой мы висим?
— Прадеды считали! — смеются афридии. — Идите с миром.
Мы трогаемся.
— Стой! А это — тоже ваши?
Обернулись: к переходу, быстро скользя по отвесным почти скалам, врассыпную, вперегон спускались люди
Вассарга почти бегом ринулся вперед по подвесам…
— Скорее, скорее, таксыр!
Доски плясали под ногами. Кровенеющая дымка остро застилала глаза. Быть может, я и побежал бы, как дарвазцы, но не мог. Медленно из последних сил — переступая кровоточащими ногами, я почти машинально расстегнул кобуру. — Кто не бежит — от того бегут! — весело крикнул с того берега чернобородый. — Не оборачивайся: тебе не суждена пуля в спину.
Он прибавил еще что-то на своем языке. Сзади с нашего берега щелкнул слабый мултучный выстрел.
— Потише, друг! Заткни свою свистульку, — насмешливо крикнул афридий. — Здесь не ходят без спросу. Эти стволы вбивал в скалу мой прадед, а не твой… козодой! Я тебе говорю, укороти повод, синеголовый!
Чей-то голос — незнакомый, сдавленный — отвечал, близко за мною, за поворотом: я огибал скалу:
— Честь твоему прадеду, товарищ. Но Закон Тропы тебе известен. И тебе ведом род Хранителей Тропы. Вот коготь грифа. Мы выполняем долг рода — мы на своей дороге, афридии!
— Ваша дорога — бабушке под подол, богатыри Кала-и-Хумба! Где вы были, когда он шел лицом к вам? А теперь вы хотите загнать нож в спину, когда он не может обернуться? Оставь мултук, я тебе говорю! Или вы, что лягушками скачете по его следу, — лягушками попрыгаете в Пяндж.
Что-то чиркнуло по скале, впереди, выше моей головы. И в тот же миг с афганского берега сухим треском ударил залп, и тотчас второй: у афридиев английские скорострелки.
Я сошел с доски на холодный замшелый камень. Язгулонцы затаились за ним, дожидаясь: в руках их, крепко прижатые к рукавам курток, синели кривые ножи.
Над афганским берегом расходился легкими смешливыми клубочками пороховой дым. Доносились веселые голоса. На нашем берегу было пусто. Тихо покачивались еще потревоженные нашим переходом доски… До поворота скалы. Дальше — не видно…
И снова — хаос камней, подъемы и спуски. Вверх, вниз. Но Вассарга прав: легче стал путь. Мы карабкаемся уже не вереницей, а по двое, по трое в ряд. Все чаще поддерживают меня то под одну, то под другую руку, ласково улыбаясь, язгулонцы.
Наконец от поворота легко уходит вперед, прыгая через трещины, Эскалор.
— Крепись, таксыр: к ночи будем в Кала-и-Вамаре!
Плывут мимо, как во сне, утесы, утесы, утесы. Ровнозвучно шумит Пяндж. Выглянули из расселин архарьи рога. Или это подхохатывает уцелевший див?
Вверх, вниз… Вон ледник наклонился над провалом. Протянуть руку, дернуть — как подымется в Пяндже вода! Докатится вал до Кала-и-Хумба?
Темнеть стало. А мы все идем. Гассан говорит, что-то, нагоняя. С какой стати он говорит шепотом, так что не разобрать ничего? Не понять. Или он стал говорить по-афридийски? Хорошие они, правда, афридии…