Крымскй щит

Иваниченко Юрий Яковлевич

О том, что придётся вытерпеть и что надо сделать самому Сергею Хачариди, никто не думал. Точнее, старались не думать, каждый отгонял вредные мысли, а уж если не удавалось совсем отогнать, то пытались, чтобы они проскальзывали побыстрее, не углубляясь. Мол, берётся — так знает, что и как.

Сам плотик сооружали «кубанцы» — так распорядился Хачариди, то ли с учётом их давнего-недавнего концлагерного опыта, то ли потому, что слушались они Сергея беспрекословно. Сказал — чтоб всё выглядело, как две кучки хвороста, сдуру оброненные кем-то в верховье и плывущие

по течению, — так и делали.

Хотя основа — подводная часть — у этих кучек была из прочного и вязкого граба, подгонялась полешко к полешку, и скреплялись полешки между собою тщательно. Когда сверху в старательно организованном беспорядке навалили веток и сучьев, по возможности незаметно перевязав их вдоль и поперек проволокой, то в самом деле получилось сооружение, способное выдержать укусы ружейных пуль, очередь МГ-42 и даже, возможно, не сразу развалиться от взрыва ручной гранаты.

Плотики соединял двухметровый тросик, точнее, трофейный провод связи, скрученный вдвое. И под каждым из плотиков закрепили фугасы.

Голь на выдумки хитра, это уж точно. Кирилл вроде бы ещё и не знал толком, какой «фокус» предстоит устроить, и если посоветовался с кем, даже и самим Серёгой Хачариди, то лишь в самых общих чертах, — а вот взял да и прихватил с кухни два широкогорлых десятифунтовых термоса.

Один — с добрым фунтом пшёнки, которую по дороге до зёрнышка доели вечно голодные пацаны.

В термосы аккуратно, с гнёздышком посредине, уложили толовые шашки. В «гнёздышки» — вставили по ручной гранате с привязанными к кольцам отрезками парашютных строп.

В алюминиевых крышках термосов пробили отверстия, пропустили в них стропы; затем Степнов завернул крышки и забил в отверстия по сальнику: клочку пакли, щедро вывалянной в тавоте.

— На полчаса хватит, — пообещал он Сергею. — А стропы не заклинит.

— Больше и не понадобится, — кивнул Хачариди.

Термосы прикрепили (Коля-морячок сказал: «принайтовали») под самым нижним слоем полешек; Сергей оставил на себе только гимнастёрку и галифе, взял в зубы камышинку, в руку — обе стропы и первым вошёл в стылую воду.

Ахая и поскуливая от холода — по четыре человека на каждый плотик, — занесли их на быстрину. Какое-то время плотики удерживали — пока Сергей не пристроился под передним и не погрузился весь в воду. А потом отпустили, но постояли ещё в воде по пояс, провожая взглядом две кучки хвороста, которые, подхваченные течением, уходили к излучине. А за этой излучиной находился «почти прямой» отрезок русла, который просматривался от моста с обеих берегов.

Затем только выбрались, стуча зубами от холода, на берег, и дед Михей прошептал:

— Царствие Небесное! — и широко перекрестился.

…И тут с северо-востока, с невидимой ещё из-за кустов и мелколесья дороги из Белокаменска, донесся тяжёлый гул моторов и характерное шлепанье и позвякивание гусениц. Как минимум один танк и бронетранспортер неумолимо приближались и, судя по скорости, могли проскочить мост прежде, чем туда донесёт течением

плотики. Тогда надежда, и так не слишком яркая, могла попросту погаснуть. Танк и «броник» не просто задержат до темноты партизан, вооружённых только стрелковым оружием, и заставят оставшихся в живых уходить по едва проходимым горным тропам. Главное, что путь на запасную базу, в обширный и труднодоступный район, будет «засвечен». Каратели — а среди них наверняка будут не только «самооборонцы», которые знают местность и не знают жалости, но и неотвязные альпийские стрелки, — не дадут оторваться ни на шаг. Кто-то из партизан, конечно, уйдёт, прорвётся к Южному соединению, но их будет немного, и отряд как таковой погибнет. А ещё раньше погибнут все, кто укрылся в ловушке каменного провала.

Гул приблизился и замер — колонна остановилась перед мостом. Тут же донеслись три винтовочных выстрела, а затем хлопнул гранатный разрыв. И почти сразу же заревели моторы.

Все замерли, как оцепенели; и вдруг Володя крикнул срывающимся голосом:

— Да не пустим их, гадов! — и, подхватив наперевес хачаридиевскую «шкоду», побежал навстречу шуму, к невидимому ещё мосту.

И без команды, нарушая только что принятый план — атаковать только после взрыва, — два десятка партизан бросились вперед.

Первым на их пути был пост полицаев — хибарка, навес и небольшая вышка. Партизан здесь явно не ждали, а первые же выстрелы и очереди из автоматов оказались убийственными. С вышки не раздалось ни выстрела — обоих полицаев срезал Саша одной очередью, замертво свалились и оба «курильщика» под навесом, и только из домика кто-то попытался отстреливаться, да лохматая караульная овчарка металась какое-то время, то зло скалясь на стремительно набегающих партизан, то оборачиваясь к убитому хозяину.

Она ещё была жива, визжала и скулила, и пыталась дотянуться зубами до простреленного бока, когда ахнул сдвоенный взрыв и над деревьями взметнулся столб дыма и какие-то ошмётки. И через мгновение, захлёбываясь в стремительном лае, загремела «пила Гитлера».

— А ну, давай туда! — крикнул Коля-морячок и первым бросился к мосту.

Володя, с тяжёлой для него и неудобной «шкодой», сначала чуточку отстал, а затем, повинуясь какой-то неясной догадке, свернул налево, продрался через кусты и выбрался к самому берегу примерно в тридцати метрах от моста.

«Бык» — средняя опора — был срезан двойным взрывом. Железобетонное полотно хотя не развалилось, но выгнулось и наискосок свалилось в речку.

И у нижней части этого «наискосок», там, где клокотали и напирали короткие студёные волночки, в самой что ни есть беспомощной позе, гусеницами и колёсами кверху, друг на дружке лежали большой угловатый бронетранспортер и танкетка Т-1.

Ещё один бронетранспортер каким-то чудом не упал, удержался задними колёсами, зато щелястое его рыло висело в трёх метрах над водой; несколько немцев уже сумели выбраться из нелепо висящей машины на левый берег, двое ещё выбирались.