Крылья ужаса
Шрифт:
— Да, если с любовью и милосердием — все можно, — отвечала та. — Только дурость должна быть во время этого спасения; если по-умному делать: ничего не получится — съест она себя… Дурости побольше.
— Это вы точно заметили насчет дурости, — бросил на нее взгляд подвернувшийся Костя.
— Нет нет, — вмешался вдруг толстый человек в очках, художник. — Извините, я слышал ваш разговор и все понял. Ее, Иру, нельзя спасти, слишком ее утроба демонична.
— О, Боже, какая у вас интуиция, чутье, но что вы
— Да я и говорю, что эксгибиционизм героя — вдруг потянул за руку Люду откуда-то появившийся лохматый человек со стаканом вина — не носит характер некрофилии, хотя обнажается герой Виктора фактически перед своей собственной смертью; нелепо тут видеть трупный эксгибиционизм макаровских героев, Виктор — это не Макаров. Тут эксгибиционизм жизни, сексуальное заигрывание со смертью с целью как-то выжить, черт побери, выжить на эротике…
— Да, и я говорю, что Виктор — не Макаров. — отвечала Люда.
— Нельзя, нельзя так, господа! Все равно ждет что-то страшное…
— Страшное надо сделать смешным…
— Никогда, никогда это не удастся, пока есть страх за «я»…
— А если он будет побежден?
Опять вмешался художник:
— Ваша Ира, Людочка, ужасна не своей похотью, а разумом… Но пусть, пусть, ищите экспертов, чтоб ее спасти…
— Но Витек определенно талантлив, — раздался голос слева. — Конечно, у него нет этой… сверхдостоевщины, но все же для начала очень недурно… даже блистательно.
Наконец, Люда, повинуясь новому порыву, отвела в сторону Костю и рассказала ему об Ире — он, Костя, великий «соединитель», подумала она, он проникает во все кружки, самые странные, и может посоветовать по большому счету…
Костя спокойно выслушал ее и после молчания, которое вошло в нее как метафизический подарок, вдруг сказал:
— Думаю, что найду такого человека, который мог бы ей помочь… Вполне вероятно… А, может быть, сейчас махнем к Петру? Что-то здесь слишком шумно. Отсидимся за чаем.
Люда согласилась. Правда, расставаться со всеми было жалко, и вместе с тем Люде хотелось побыть в спокойствии. После бесконечных поцелуев, вздохов, как будто прощались на полмесяца, а не всего на несколько дней, Люда выбралась на улицу вместе с Костей…
…Петр быстро впустил своих экзотерических друзей к себе в квартиру; идти пришлось мимо комнат родителей, которые добродушно-недоброжелательно относились к знакомствам своего сына, астронома по специальности.
— Буржуазны, как Эйфлева башня, — шутил о них Петр.
Ритм отключений сразу увел всех троих.
Разговор заметался от совершенно сумасшедших и диких историй, случившихся с разными людьми, до утонченных нюансов, связанных со спонтанной реализацией абсолютного Я.
В «историях» же всегда был заложен смысл, тайно-невероятный смысл, далекий и от логики, и от добра и
Одна история, впрочем не такая уж значительная, почти обыденная, совсем умилила Люду.
Речь шла о малыше из дома, где жил Петр, мальчике, который хотел покончить самоубийством, и падал для этого с низкого второго этажа, но таинственным образом не повреждался. В течение месяца раза два-три в неделю он так упорно падал, точно в заколдованном круге, будучи не в силах добиться своего, пока секрет его не открылся. Один мальчуган с соседнего двора так и прозвал его потом: «павший ангел» — и эта кличка прилепилась к нему. Но после всей этой истории он вдруг стал необычайно умнеть, словно ум для него оказался формой его любимого занятия: самоубийства…
А потом дух ее возвращался к бытию, к тому бытию — высшему — такому неуловимому, такому сладостному и вечному, точно бездна, скрывающаяся за «формулой» Я есть Я!
И вместе с тем все время в сознании Люды мелькали загадочные картины, провалы, нет, судьба Иры немного отодвинулась, но вдруг возникли на первом плане все наиболее невероятные личности или «существа» ее последних встреч: Мефодий, «Настенька», и один их непонятный «знакомый», затмивший все приходившие ей на ум. И слышались, вспоминались намеки на его «логово», на каких-то странных созданий там…
На волнах всех этих бесед, внутренних намеков, надежд, воспоминаний Люда покинула своих друзей, чтоб возвратиться домой…
И все неожиданно спуталось в ее уме, и вместе с ясным знанием о свете вечного собственного Я, в душе Люды, необозримой и бесконечной, плыли другие бездны и темные провалы…
— Чувствую, что-то со мной происходит, — думала она. — Неужели… Неужели… Как страшен мир! Но как невероятна Россия!
По дороге, в метро, ей попалась одна очень дальняя знакомая, девчонка лет двадцати трех с парнем; оба они были полупьяные и возвращались с другого чтения, кажется, самого Макарова. Она остановила Люду, ее звали Вера, и что-то долгое говорила о секретной астрологии, и о том, что должен родиться ребенок, который… Рядом безумствовал парень…
Люда потом мучительно вспоминала, где она последний раз видела эту девочку, кажется, на поэтическом вечере, после которого говорили о гаданиях по предыдущим воплощениям…
Наконец, Люда выбралась из метро. Полил теплый ночной дождик, и было радостно и умилительно, словно кто-то согревал землю. Поздний трамвайчик возвращался на круг. Мелькали деревья, крыши, сады, она была недалеко от дома.
Войдя во двор, она заметила, что в квартире Вольских горит свет.
— Видно, бродит Ира. — подумала она.