Крылья империи
Шрифт:
— Всегда. Только иногда верлибром, — улыбнулся тот, — а насчет всего пути не беспокойтесь. Я отправлю эстафету, и в Бордо нас будут ждать достаточные средства. Как видите, и от меня есть польза эскадре. Придется нам идти вперед перебежками.
Плимут встретил русскую эскадру отчужденно. Англичане с высоких палуб восьмидесятипушечников косились вниз, на русских сразу и презрительно, и слегка опасливо. Особенным позором был салют. Точнее, полное отсутствие такового в ответ на русское приветствие. Но продать воду и провиант англичане согласились. И с грубостью было решено смириться.
— Это как между волками, — заметил Баглир, —
— Когда-то смысл был именно таким, — согласился Грейг, — когда пушки заряжали по часу, корабль, первым отдавший салют, становился беспомощным. Теперь остался только символ…
Баглир сходил на берег — размять ноги. По незнанию языка — вместе со штабным офицером Грейга. Помалу выбрались из портовых районов на пристойные улочки. Навстречу прогуливались джентльмены, кланяясь знакомым подчеркнуто мимо русских. Некоторые с интересом косились на маску двуликого Януса. Пристрастие Тембенчинского именно к этому виду маскировки на Западе было уже хорошо известно. Когда Баглир проходил мимо колониальной лавки, из нее вышла миловидная молодая женщина. Впрочем, на его вкус все люди были весьма симпатичными существами. И по англичанке скользнул благожелательно-безразличный взгляд существа иного вида. И остановился на длинном ярко-красном пере, украшающем довольно скромную шляпку. Пере из крыла лаинца.
Перепутать его было невозможно. Ни со страусовым, ни с павлиньим, ни — от других веселых птиц.
— Постойте, леди! — на этом заканчивался английский Баглира, и он ткнул в бок своего переводчика, — Я понимаю — нехорошо заводить разговор с дамой, не будучи представленным…
— Именно, — холодно процедила англичанка, перебив перевод, — удивительно, что русские моряки это понимают.
Тогда Баглир стянул, как рыцарский шлем, черную двуликую маску.
— Я князь Тембенчинский, — сообщил он, — и полагаю, что представился в Копенгагене всей Англии.
— И, к сожалению, в первую очередь — моему мужу!
— Я надеюсь, он жив.
— Он временами об этом жалеет. Он — тот несчастный, который сдал вам остатки флота — остовы кораблей и израненных людей. Даже адмиралтейский суд не осмелился его обвинить! Но его вынудили уйти в отставку.
— Сожалею. Я видел, как сражался его корабль. Капитан Кэмпбэлл сделал больше, чем было вообще возможно, чтобы спасти судно. Так, по крайней мере, мне объясняли те, кто понимает в морской войне куда больше, чем я.
Такого недоверчивого изумления на человеческих лицах Баглир еще не видал.
— Вы хотите сказать, что вы разбили английский флот, плохо разбираясь в военно-морском искусстве?
— Никак не разбираясь, леди. Я вообще не моряк. Впрочем, самые искусные фехтовальщики, как известно, получают раны не от хороших бойцов, а от никаких. У которых шпага из рук вываливается. Я всего лишь везучий дилетант…
Баглир кокетничал — а что ему оставалось делать? "Надо дать возможность противнику сохранить лицо. Остальное можно и отобрать…" — говаривали лаинцы. Вот и теперь леди грустно, но и с некоторым торжеством улыбнулась.
Капитан первого ранга Джон Кэмпбэлл был шотландцем. А это означает, что не спился он исключительно от скупости. Не захотел тратить столько денег на виски. Да и надежда у него поначалу еще была. Надежда вернуться на флот. Пусть карьера уже сломана, и не быть ему адмиралом. Но вдруг о нем вспомнят более удачливые
Но — сменилось правительство, хитрых и нерешительных вигов сменили умные твердолобые тори — а про него не вспомнили. Тогда-то он и напился по-настоящему в первый раз. То есть не просто выпил черезмерно на дружеской пирушке — а осознанно набрался в стельку. А тут в полупустой офицерский паб зашел его бывший младший помощник. Схлебнул пену с пинтовой кружки. И, обнаружив в скашивающихся глазах Кэмпбэлла узнавание и даже остатки незалитого пивом разума, завел с ним разговор.
— Не хотел бы вам такое говорить — но вас сейчас даже матросом не возьмут, — рубил он правду-матку, — потому как велено Копенгаген ЗАБЫТЬ. А вы заставляете помнить. И позор флота. И адмиралтейскую подлость. Что нам на воротники матросам теперь надо вшивать между белых полосок сразу две черные… Можно бы отомстить, замыть пятно кровью. Но — с русскими велено не ссориться и не дружить. У первого лорда, у Соммервилла, на днях немного развязался язык. Он говорил — они чугуна выпускают вдвое против нашего. А стали уже впятеро. На лес же и пеньку ввели монополию и поднебесно задрали цену. Так что все это приходится возить из американских колоний… А паб пустой, потому как вы сюда повадились.
Допил пиво и ушел.
После этого Кэмпбэлл сосал виски дома. И, приглушив тоску, пытался думать — что же ему делать дальше. Выходов было два: приискать себе службу за границей. Или ступать наниматься капитаном на коммерческое судно. Но дурная слава оказалась слишком громкой. Можно было бы начать торговлю самому. Позора в этом не было. Коммерцией не брезговал сам де Рейтер! Только вот капиталов у отставного капитана первого ранга не хватало и на каботажную лайбу. А его устроило бы только океанское судно.
Пенсии, положенной от короля, едва хватало на содержание скромного дома невдалеке от базы, горничную, повариху, садовника и виски. По понятиям английского офицера — нищета. И почти несбыточная мечта для тех русских моряков, у кого не было своей деревеньки. Шли же на море однодворцы да младшие сыновья, да иноземцы. Впрочем, теперь и помещики, безвозмездно потерявшие в шестьдесят втором году крепостных и до трети земель, или уходили со службы — или жили на жалованье. Взять того же Николая Скуратова — только и славы, что потомок Малюты, а ни кола, ни двора.
Поначалу Кэмпбэлл подумал, что к нему явились бывшие сослуживцы похрабрее. Во всяком случае, мундир одного из них был похож на форму английского морского офицера, а Мэри щебетала оживленно и весело. Как до Копенгагена. Но у коротышки с вкрадчивой походкой, блестящего тяжелой кирасой, обнаружилась мохнатая голова, тогда, три года назад, обыгранная в каждой английской карикатуре.
— Да, это я, — уверил капитана князь Тембенчинский, — а не белая горячка. Доброго дня.
— Еще утро.
— Мы раненько встали, для нас уже день. Капитан, вы знаете Грейга?