Крылья империи
Шрифт:
— Живой, почти здоровый — кашляет от Кронштадтской сырости, — сочинил Баглир, — Уверяет, что лучший для него климат — здешний, петербуржский. Собирается поправить здоровье.
Оставив Вадковского размышлять и вербовать сообщников, Баглир сделал еще одно небольшое дело. Вымазал лицо сажей и слетал к главной резиденции Екатерины.
Старый зимний никогда не блистал особым изяществом, даже когда сверкал позолотой на ярком солнце. Почему-то было заметно, что под сусальным золотом скрываются гнилые доски. Ночью же производил впечатление сарая с окнами. Пелымский «дворец» Миниха
Часовые здесь еще служили на совесть. То есть, не спали, а прохаживались да перекликивались. Лепота! Почти как в армии у Румянцева. Но вверх не смотрели.
Вот тут Баглиру и пригодились когти на ногах. Дворец-то был деревянный. Поэтому он просто ходил по стене и заглядывал через узорчатые решетки в те окна, в которых света не было.
В этом окне свет был. Очень слабый. И побивался он из-под одеяла, укрывающего пустую постель, преизрядно сползая при этом на пол. Баглир вспомнил себя в детстве, и, постаравшись придать перепачканной физиономии возможно более добродушный вид, тихонько постучал в окно. Сперва тихонько, потом и погромче.
Свет потух. Потом зашевелилось одеяло, и из-под него вылез мальчишка лет шести в ночной рубашке. Баглир снова постучал. Мальчик повернулся к окну.
— Не пугайся, — сказал Баглир, — не пугайся… Ты Павел? Цесаревич?
Мальчик кивнул. Даже в темноте было видно — ему очень хочется заорать и спрятаться под одеяло. Но и кошмар тоже хочется посмотреть.
— Тогда слушайте, ваше высочество. И не бойтесь меня — я русский офицер. Только лицо сажей вымазал. Для ночной незаметности.
— А в перьях зачем вывалялся?
— А они у меня свои. Я князь Тембенчинский, про меня много слухов ходило…
— Мне Никита Иваныч про тебя рассказывал! — Павел был рад, что чудище превратилось в кого-то известного и не очень страшного. И тут на месте испуга проступил восторг, — Да вы же лейб-кирасир! Вы же за отца! Я слышал, я слышал! Кирасиры конногвардейцев разбили, воронежцев разбили, потом и самого гетмана Кириллу с целым войском и то — разгромили под Нарвой! Послушайте, господин офицер — заберите меня к отцу. Он добрый, он мне мундир прислал! А Никита Иваныч отобрал и велел в статском ходить. И меня совсем не выпускают из комнаты. И книг не дают.
— А что ты читал под кроватью?
— А со стола у Никиты Иваныча взял. Ну, скучно же!
— И как называется?
— "Гамлет", господина Сумарокова сочинение…
— Готов спорить — Панин не зря ее перечитывал. Злободневно.
— Только батюшку моего не убили. А Гришку Орлова, Полония презренного, убили!
— И хорошо. Извините, ваше высочество, я тут долго висеть не могу. Заметят.
— А вы еще придете?
— И скоро. Завтра, что бы ни произошло, не пугайся. До свидания.
И Баглир одним движением взмыл на крышу, тяжело развернулся и направился к дому Кужелева.
Короткая летняя ночь уже заканчивала свой набег на город. Эскадра облаков, уже подкрашенных рассветом, тянулась на безнадежный бой с Солнцем. Но дело было сделано. Ночная фаза операции завершилась, начиналась работа утренняя!
В Зимнем еще продолжалось вчера.
Граф Сен-Жермен добродушно
— Знаменем вашей партии должен стать цесаревич! Упирайте на нарушение его прав императором Петром, на намерение отказать законному наследнику в престолонаследии, на желание арестовать, постричь в монахи, убить, наконец. Причем все одновременно! Воззвания должны быть не столько логически убедительными, сколько пылкими. Толпа — это женщина, причем не слишком умная. А ваша гвардия — это именно толпа. По настроению и уровню организации. Так что — берегите Павла! Он наша последняя надежда на успех. Сентиментальность должна получить объект для жалости — но такой, который не возбудил бы презрения к нашей стороне. Екатерина должна демонстрировать достоинство и силу, но в настоящем невеселом положении нам, как стороне слабейшей, необходимо сочувствие народа! А ребенка и пожалеть не грех…
Мимо них, незамеченным, несмотря на вежливый поклон, проскользнул гвардии майор Вадковский. Во дворце он был совершенно своим, привычно бегающим по мелким практическим делам соратником второго сорта. То, что этим утром он вел собственную игру, на лице у него написано не было. Зато на Вадковском был уставный прусский плащ, мало того, что не по погоде, так еще и не по политике!
Так комендант, улыбаясь, ручкаясь и кланяясь знакомым, бочком, бочком пробрался к Панину. Тот ранней птахой не был, однако уже проснулся. А может, еще и не ложился. Пил кофий. Притворив дверь, Вадковский уставил ему шпагу в брюхо:
— Жить хочешь? Тогда веди…
Закричать Никита Иванович не посмел.
Великого князя Павла содержали не разберешь как — то ли под арестом, то ли под охраной. Поэтому Никита Иванович и ночевал в Зимнем — боялся, как бы чего не случилось. Вот и дождался. Надежда была на караулы — но утреннюю смену во дворец Вадковский подбирал сам, из своих семеновцев.
— Великий князь в опасности, — говорил им их майор, и солдаты, оставляя посты, с интересом шли за ним. У самой комнаты наследника Панин остановился.
— Ну? — спросил его Вадковский.
— Уберите шпагу, — попросил Никита Иванович, — не надо зря его пугать. Вы ведь ничего не…? — он вдруг со страшным подозрением взглянул на майора.
— За его высочество я отдам жизнь! — гневно прошипел Вадковский, но шпагу опустил, — Ждите меня здесь, — сказал он солдатам. Не то вон Бирон, говорят, по сей день просыпается среди ночи — в тот самый час, когда подобные вам молодцы вломились в его спальню!
Великий князь не спал. Более того — он оделся самостоятельно. И ждал.
— Я не боюсь, — сообщил он Вадковскому.
— Тогда пошли, — сказал майор и ухватил его на руки.
— Я сам пойду! — возмутился Павел, — Что я, маленький?
— Не маленький, но как я тебя иначе под плащом спрячу?
По коридорам шли спокойно, Вадковского со всех сторон окружали солдаты — для пущей конспирации. Панина тоже загнали в середину, чтобы не сбежал. Уже на парадной лестнице, когда два шага — и под шпорами зазвенит булыжник, коменданта окликнул гетман Разумовский:
— А куда это вы Никиту Ивановича уводите?