Круть
Шрифт:
Но самым поразительным было другое. Именно ненависть к древнему политтехнологу привела к тому, что Шарабан-Мухлюев перепутал слово безопасности. Что бы писатель ни говорил, вспоминал он этого персонажа с неприязнью.
А ненависть – хотя бы просто в мыслях – поражает не того, на кого направлена, а всех вокруг. И в первую очередь тех, кого ненавистник любит, даже по-собачьи. Вот это я извлек для себя в качестве главного урока.
Допускаю, что сам карбоновый классик свалил бы вину на политтехнолога. Все зависит от диспозиции. Кому-то нужны враги и виновные, у них работа
Разница тут большая. Инженер человеческих душ – это человек, способный понять, что никого, кроме потерпевших, на нашей планете нет.
Каждый человек в чем-то прав, а в чем-то ошибается. Вот я, Маркус Зоргенфрей – следователь человеческих душ, уже изрядно в них разуверившийся. Что должен сделать их инженер? Помочь мне снова полюбить людей. Художник должен показать мне противоречивую глубину человеческого сердца, в котором прячется Бог. А судить не его дело. Желающих посадить ближнего на бутылку – морально или физически – в мире полно и так.
Мы все, даже долгоживущие баночники, даже богачи, даже юные красавицы и красавцы – сидим в зиндане и ждем исполнения приговора. И Шарабан-Мухлюев вроде бы это видит. Но только под водочку и только по касательной. А писателю надо понимать такое отчетливо и всегда. Если не вынуть голову из тисков ненависти, зависти и злобы, художник уже мертв, даже если его мозг еще пузырится в банке.
Правильно сделали, что запретили эту главу.
Я ощутил на глазах слезы. Странно, прежде я не замечал за собой особой гуманитарной сентиментальности. Но так, наверно, и должна действовать высокая литература.
Что думал Сердюков, я не знал – ум его был спокойным и безмысленным. Дочитав текст, он отправил с импланта два зашифрованных сообщения, к которым у меня не оказалось доступа (видимо, какая-то нестыковка с сердобольскими мессенджерами). Затем он сдал книгу библиотекарю спецхрана и пошел в буфет.
Там сидели несколько жандармских унтеров – они явно были знакомы с Сердюковым. Увидев его, они загудели, замахали руками и достали из-под стола припрятанную бутылку полугара.
Место было маловдохновляющим. В кухонном проходе виднелись алюминиевые баки с кривыми красными цифрами – такие же, наверно, как века назад. Пахло борщом. Все походило бы на обычную сердобольскую столовую, но здесь имелся спецбуфет со всякими вкусностями.
Обедать Сердюков не стал. Он выпил с жандармами соточку полугара и затоварился бужениной в буфете.
С авоськой в руке он спустился к проходной, предъявил жандармский жетон, вышел на улицу и сел в ожидавшую его служебную телегу весьма солидного вида. Японская пневматика, красный фонарик-мигалка на оглоблях, кучер в полевой форме улан-батора без знаков различия. В общем, как понял бы любой москвич, контора.
Мое дальнейшее присутствие в жизни капитана Сердюкова становилось необязательным, но система все не отключала меня от импланта. Похоже, начались какие-то проблемы с техникой. Такое случается во время апдейтов, так что нервничать я не стал.
Я проехал вместе с Сердюковым большую часть ностальгической деревянной застройки
И вдруг нас разбудил резкий рывок.
Дорога впереди была перекрыта жандармским фургоном с зарешеченным окном. В таких возят задержанных – или группу захвата. Здесь был второй вариант. Я понял это, увидев оседланных лошадей. Если рядом лошадки, значит, в фургоне приехали мальчики. На лошадках они возвращаются, когда фургон набит задержанными.
Но кого собираются задержать?
Долго думать на эту тему не пришлось. Сердюков даже не увидел, откуда подбежали ждавшие в засаде жандармы. Черные повязки на лицах, камуфляж, боевые красные татухи на кистях, блеск сапог и какая-то особая жандармская вонь, которую Сердюков ощутил, когда ему заламывали руки. Потом нам на голову надели пыльный черный мешок, мы почувствовали укол в ягодицу, и Сердюков потерял сознание.
Я, однако, не отключился вместе с ним. Но система по-прежнему держала меня пристегнутым к его импланту – и я оказался как бы в черном лимбо, где не происходило ничего.
Не знаю, было ли это связано с прочитанным, но именно тогда меня посетило поразительное переживание. Постараюсь передать его как могу.
Представьте, что вы смотрите кино в кинозале (если у вас был такой ретро-опыт). Вы начинаете вовсю сопереживать актерам, отождествляетесь с кем-то из них – а потом вдруг вырубают электричество, и экран гаснет. Света тоже нет. Вы в это время не теряете сознания. Вы просто перестаете быть кинозрителем.
В зале в таких случаях начинается нервный хохот и придурковатые вопли. Людям трудно провести даже минуту без знакомых раздражителей, и они начинают генерировать их сами. А когда фильм включают, все тут же забывают про темную вставку в киноопыт.
Как только Сердюков исчез, я словно бы очнулся в таком темном зале.
Я был в нем не один. Вокруг сидели молчаливые зрители. Но они пришли не на фильм, прервавшийся по непонятной причине, а на меня. И теперь они ждали, когда произойдет некое окончательное событие, после которого...
Почему-то я вспомнил отчет английского шпиона о посещении древней гробницы. А потом – слова какого-то карбонового писателя, чуть ли не самого Шарабан-Мухлюева: человек нахально думает, что главные вопросы бытия – это «что делать?» и «кто виноват?», но реально волновать его в конце пути будут совсем другие, а именно «где я?» и «кто здесь»?
Мне стало страшно. Конечно, я баночник второго таера, плохого с нами не бывает – и это временный технический глюк. Но что случится, когда мой мозг в конце концов отключат от системы и сбросят в утилизационную картонку?
Мне вспомнилось недавно прочитанное: всякий человек и есть апокалипсис.
Курпатов сказал, что Шарабан-Мухлюев достиг какой-то высокой духовной реализации. Даже если допустить, что это не часть сердобольской мифологии, а правда, в те дни, когда классик писал «Баб и Других Телок», этого еще не произошло. Во-первых, видно по особенностям досуга. Во-вторых, даже я понимал, где писатель ошибся.