Крушение
Шрифт:
— Болван! Хватай оружие и выскакивай! — крикнул кто–то и заехал ему кулаком по щеке.
— Благодарю за поцелуй! — откланялся Вилли и, схватив автомат, шмыгнул из вагона.
Дальнюю темноту еще не проредило. Отблески света прыгали в голове эшелона. Горели три поваленных и смятых вагона. Оттуда неслись стоны, крики, ругань.
Майор Гофман собрал сколько мог солдат и кинулся спасать пострадавших. Но как их вытянешь — пламя бушует, жара — не подступиться.
Из темноты раздался надсадный стук пулемета и вперемежку — ружейные
Все залегли, сползая через насыпь в канаву. Никто не хотел отрываться от земли. Майора Гофмана пронизал нервный озноб, саднило ушибленное колено. Он это ощутил только сейчас, лежа в канаве, хотя ударился в вагоне при падении.
Из темноты выросла фигура офицера; хрустя длинным прорезиненным плащом, подбежал, крикнул, запыхавшись:
— Кто… господа… старшие? Я комендант.
Гофман подозвал его к себе.
— Как вы охраняете дорогу! В гестапо вас отдать!
— Партизаны, партизаны… — простонал комендант.
— От них отбоя нет, как комары на болотах, — добавил стоявший сзади бургомистр.
Гофман решил прочесать ближние к станции кусты.
Едва развиднелось, как батальон разбился на две группы. Двигались прямиком по кочкарнику и мокрому кустарнику в лес. Вел их бургомистр.
— Правее возьмите, господин майор, вон туда, на просеку, — подсказывал комендант.
— По открытому месту идти нельзя. Можно напороться на засаду, — внушал бургомистр.
Они шли окрайкой леса, защищаясь деревьями. И все же уберечься не смогли: когда лес сошел на нет, рассеченный просекой, сквозно полыхнула длинная пулеметная очередь. Залегли. Фельдфебель Вилли ободрал куртку, увидел на плече раззявленную дыру. Впереди него лежал обер–лейтенант Вернер, губы у него мелко дрожали от страха.
Майор Гофман поискал глазами, кого бы послать расправиться с пулеметом. Выбор выпал на Вернера и Вилли. Они ползут неохотно, дышат, как затравленные. Подползают метров на сорок к тому месту, откуда бил пулемет, кидают гранаты. Взрывы и — молчание. Кажется, разделались. Не будет мешать. Подползают и чуть в стороне от взрыва гранат находят лишь… дымящиеся, точно обкуренные по краям, гильзы. Куча медных гильз. А русский с пулеметом исчез…
Двинулись дальше, теперь уже широкозахватистой и разорванной цепью. И вдруг из–за кустов раздался вскрик. Мальчишеский, пронзительно–чистый вскрик:
— Немцы!
Паренек кинулся бежать, но запутался в ползучих жгутах ежевики, упал. И не мог ползти. Занемели от испуга ноги. На него разом навалились комендант и бургомистр.
— Что, гаденыш, попался! — беря его за горло, хрипел бургомистр.
— Взять! — махнул перчаткой комендант. — Я сам его допрошу.
Паренька подняли. Он зверовато озирался. Ни один мускул лица не шевелился. Лишь губы подергивались. Унял и дрожь губ, закусив их. Только ветер сваливал На глаза непослушный вихорок. Глаза не моргали.
Ему связали руки и поволокли.
Солдаты
Пришел местный отряд полицаев и продолжал прочесывать лес. Стрельбу вели неимоверную — скорее для острастки. Никого, кроме взлетающих сорок, не видели. Изредка на пути к Волчьему оврагу слышались хлопки взрывов.
— Партизаны, всех изловил… — приговаривал возглавивший преследование бургомистр. Лицо его пылало. Умаялся так, что гудели ноги. Но… шаг, еще шаг…
К становищу партизан, увиденному наконец на лесном солнцепеке, подбирались крадучись. Перебегали. Останавливались. Вслушивались — молчание. Залегали, ползли. И опять — молчание. Потом рванулись на штурм. Простреливали шалаши, кидали гранаты в землянки. Когда же горячность спала, обескураженные полицаи поняли, что партизаны покинули становище гораздо раньше. Посреди поляны на высоком шесте висел фанерный лист. «Поцелуйте нас в ср…» — было тщательно выписано углем и для наглядности изображено на рисунке.
— Этот старый бес попутал! — ругнулся бургомистр и поспешил в поселок. Переходил через полотно дороги подальше от эшелона, чтобы не попадаться на глаза майору.
Еще издалека, подбегая к сараю, крикнул часовомуполицейскому:
— Выводи старого плута! Самолично буду расстреливать.
Ворота распахнулись. Полицейский с автоматом на животе и следом бургомистр нырнули в сарай.
Огромная проделанная в плетневой стенке дыра — вот все, что осталось от проказ Жмычки…
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Туманными тропами, когда еще не развиднелось, двигались партизаны. Заброшенные в эти нехоженые леса волею судьбы, двигались уторопленно, не имея возможности медлить, потому что задержка хоть на час могла оказаться для них гибельной.
Лес разбежался по угорьям. Подняться и взглянуть — солнечные дали стелются до самого горизонта. А подняться нельзя — опасно. И приходится двигаться низиной, по непролазной темной пуще. Старые, высохшие й острые, как иглы, нижние ветки елей кололи, все руки в ссадинах. Черные намокшие кусты хлестали по лицу.
Показалось озеро. Вскипала у берегов рябь, дыбилась на просторе против ветра волна, накатывалась одна на другую, захлестывала.
Кружно обходили озеро. Становище на глаз облюбовали по ту сторону, на сухом, песчаном взгорке урочища. Одни сразу принялись тесать колья, натягивать палатки, другие — разделывать телячьи парные туши, чистить бульбу.
— Катерина, нет ли у тебя, голуба, перчику?
— Найдется. Подсыплю, как понадобится! — усмехнулась она.
Вынесла на руках козленка к зеленой лужайке. Поставила его, а он падает на своих тупых, мохнатых ножках. Потом тыкается мордой в траву, щиплет сизыми губами. «Совсем еще несмышленыш, как малое дитя», — вздохнула Катерина.