Круглая печать
Шрифт:
Садык долго пристраивал аппарат, подкладывал под него камни, прицеливался, заглядывал в матовое стекло — для этого ему приходилось ложиться на землю — и наконец сказал:
— Нет, так не выйдет. Надо, чтобы кто-нибудь стал на четвереньки, а аппарат мы поставим ему на спину.
— Кто же станет? — сказал Эсон. — Ведь кто будет под аппаратом, тот на фотографии не получится.
— Тогда сегодня фотографироваться не будем, — сказал Садык. — Темнеет быстро.
— Сегодня! Сегодня! — закричали все, и больше всех Закир: он держал в руках мяч и очень хотел фотографироваться.
— Конечно, сегодня, — сказал Эсон. —
Самая короткая соломинка досталась Эсону.
— Может быть, Рахим лучше? — сказал Эсон. Он всегда отыгрывался на своем младшем брате.
— Ничего! Когда новую пластинку достанем, ты с мячом будешь фотографироваться, — утешил его Садык. — Становись на четвереньки.
Эсон колебался.
— Лучше я стану, — согласился Рахим, — Я в другой раз, меня отдельно и с мячом.
— Нет, я, — возразил Эсон.
— Хватит спорить, — сказал Садык, — уже темнеет. Становись скорей… О, теперь совсем другое дело!
Садык смотрел в матовое стекло и прицеливался так, чтобы ребята получились во весь рост. Справа он оставил место для себя.
— Э, слушай, опусти голову, всех заслоняешь! — сказал он Эсону. — Опусти, тебе говорят!.. Вот теперь не двигайся. — Садык снял матовое стекло, закрыл объектив крышечкой, вставил кассету, вытянул задвижку. — Теперь все замрите! — скомандовал он, снял крышечку с объектива и в три прыжка оказался рядом с ребятами. — Раз, два… — начал считать он. Садык для верности решил считать до пятнадцати.
И тут он увидел, что Эсон поднял голову и с любопытством смотрит на четверых своих товарищей.
— Опусти голову! Голову опусти! — чуть не плача с досады, крикнул Садык. — Заслонил все!
— Чего? — спросил Эсон.
— Опусти башку! — Кудрат показал Эсону кулак.
— Не двигайся, — сказал Кудрату Садык, — так с кулаком и получишься.
Наконец Эсон сообразил или подействовала угроза — он наклонил голову. И тут только Садык заметил, что Эсон и сам-то весь приподнялся. «Эх, сбил наводку! — подумал Садык, но ребятам ничего не сказал: чего их расстраивать! — Ноги, конечно, не вышли, но лица могут получиться».
Он подошел к Эсону, несильно ткнул его кулаком в шею, закрыл объектив и кассету.
— Пошли домой! Я думаю, что-нибудь да вышло.
И по дороге в город, и в спортивном магазине, и во дворе у Ивана Кустова Кудрат все время помнил о печати, а если и забывал про нее, то, когда вспоминал, страшно пугался и ощупывал себя. И на пустыре Кудрат помнил про печать.
Фотоаппарат они отнесли на чердак, а когда проходили мимо махалинской комиссии, пожалуй, только один Кудрат обратил внимание на вывеску «Пошел в исполком». «Неужели до сих пор не вернулся? — подумал он. — Это хорошо. Значит, он не хватился печати».
4
Поздно ночью вдоль арыка скользила тень мальчика. Это был Кудрат. Для кого-то другого этот день, может быть, и был удачным, а для него — слишком много тревог и разочарований. Бутсы, которые стоят восемь рублей, печать, испорченная пластинка — и вот теперь не хватало бы еще попасться. Ночь такая лунная, все видно лучше, чем днем. Кудрат перелез
Дверь, которую он плохо затворил, вдруг начала со скрипом отходить. Скрип испугал мальчика. Он оглянулся и вдруг увидел, как во всё расширяющейся бело-голубой полосе лунного света появляются очертания знакомого человеческого тела. В лунном свете на полу в черной луже крови лежал Махкам-ака…
Всю ночь Кудрат не спал. Неужели это был Махкам-ака? Кто мог его убить? Почему его убили? А может быть, это был не Махкам-ака? Может быть, это вообще только привиделось ему? Так думал Кудрат. Он не спал всю ночь и лежал тихо, молча.
Тихо было на улице Оружейников. Но еще в одном доме не спали в эту ночь.
В одной из комнат дома бухгалтера Таджибекова сидели пятеро: сам хозяин, Кур-Султан — человек с бельмом на глазу, его помощник Барат и милиционер Иса.
В углу, растопырив длинные худые ноги на глиняном полу, трудился Саидмурад-приказчик, родственник купца Усман-бая, который месяц назад получил от Махкам-ака тот знаменитый пинок. Он распиливал ножовкой замок на железном ящике. Полотно ножовки было старое, со стертыми зубьями, оно издавало неприятный скребущий и свистящий звук. Бухгалтер Таджибеков время от времени оборачивался к Саидмураду. Тогда тот переставал пилить, утирал пот и выжидательно смотрел на хозяина.
— Скоро? — спрашивал Таджибеков.
— Уже половина.
— Давай, давай, потом отдохнешь, — говорил Кур-Султан. — Зарабатывай пролетарские мозоли.
— Все-таки странно, что вы не нашли ключа, — сказал Кур-Султану бухгалтер Таджибеков. — Плохо искали.
— А вы вернитесь и поищите еще раз. — Кур-Султан нацелился на него своим бельмом.
Бухгалтер промолчал.
— Меня беспокоят две вещи, — сказал он немного погодя. — Во-первых, что поднимется завтра и, во-вторых, видел ли учитель Касым, как я оттуда выходил.
— Завтра утром, — сказал Кур-Султан, — наш друг милиционер Иса первым зайдет туда и увидит, что какие-то бандиты убили вашего председателя. Он не найдет никаких следов. Особенно тех, которые идут к нему во двор. Это во-первых. А во-вторых, если даже учитель Касым видел, как вы выходили, то это означает, что, когда вы выходили, председатель еще был живой. Во всяком случае…
— Один я туда не зайду, — сказал милиционер Иса. — Я очень боюсь покойников.
— Зайдешь, — сказал Кур-Султан. — А потом выбежишь на улицу как сумасшедший и закричишь: «Убили! Убили!»
— Я очень боюсь покойников, — сказал милиционер Иса.
— А меня ты не боишься? — сказал Кур-Султан. — А его ты не боишься? — кивнул он на своего молчаливого помощника, который приветливо улыбнулся своему начальнику.
Иса действительно боялся этого человека. Он знал, что его зовут Барат, что он пришел вместе с Кур-Султаном. Он уже несколько дней был с ним, но ни разу не слышал от Барата ни одного слова.
— А нашего хозяина ты не боишься? — продолжал Кур-Султан.
— Ты пойдешь утром, осмотришь, не осталось ли следов, и потом закричишь: «Убили! Убили!» — сказал Таджибеков. — Прибежит много народу, и ни один сыщик не найдет там следов. Теперь ты должен быть храбрым, Иса. Теперь это единственное средство спасти свою жизнь. Надо бояться живых, а не покойников.