Круги на воде
Шрифт:
Я зарыдал. Мама дала мне засахарившегося петушка на палочке. Она никогда не умела ни понять, ни утешить меня.
Всяким слезам есть причина. Я так мал, мама. А знаешь ли ты, насколько велик мир?
Что с того, что ты дома, в своей комнате? Мама, только вообрази себе:
Под тобою шесть тысяч километров глины, гальки, песка, базальта, слой за слоем, а потом мантия, распаленная магма ядра, а дальше - еще шесть тысяч, в обратном порядке.
И это еще не все. Над головой у тебя - не потолок и даже не небеса. Бесконечная пустота космоса.
Иногда
В поле сладко запахло клевером. Мои сестры по солнцу, воздуху и воде ласточка, иволга и синица - начали первыми. Постепенно к Корабельной оратории подключались и другие инструменты.
Я тоже открыл глаза, и в такт им дышал.
Прошло некоторое время, и я смог, наконец, подняться. Над лесом совершалась заря. Я собрал с листьев росу, умылся. Потом перекрестился на Восток и побрел к лесу.
Я видел, как ворона крадет яйцо из гнезда чибиса, как купается в утреннем ветре липа. Вершины синих небесных холмов наливались розовым цветом. Я был на холме земном. Передо мною стоял русский пейзаж, в котором нет места человеку:
Голубое небо, изумрудные травы, неоскверненные мужицкой косой, белый камень в ложбине и огромный ветвистый клен - там, откуда расходились лучи.
Я догадался, что случилось вчера. За спиной завыл осиротевший чибис. Я оглянулся и долго смотрел на медную реку.
И вдруг понял отчетливо и ясно, что не чужой здесь, потому что уже не вполне человек.
4. НЕБО НАД МАРИНОЙ
Ангел Помаил, обычно поминаемый перед сном, стоял на капители Александровской колонны, и смотрел, как ветер пытается повернуть вспять могучую северную реку.
В кафе на набережной сидела женщина и наблюдала за тем же. Ее желтые волосы лежали на плоскости ветра, как крылья в парении. В белой фаянсовой чашке дымился маленький двойной.
Чем крепче ветер, тем легче понять, насколько ты хрупок перед мышцей Господней - подумала женщина.
Ангел одобрительно улыбнулся.
Женщину звали Мариной, и имя это подходило не только сегодняшней штормовой погоде, но и удивительному свойству ее глаз, которые меняли цвет от бирюзы до индиго. Глаза плавали по ее лицу, яркие, как тропические рыбы.
Ветер сбивал волны в отары и гнал на альпийские пастбища Ладоги, но овцы не желали повиноваться и превращались в барашки.
Река разевала рот, крутила водовороты. Ветер бросал в них все, что попадалось под крыло: забытые на столе бумаги, солонку, перечницу, телефонные квитанции и маленькую белую чашку.
Марина встала из-за стола. Буфетчик развел руками. Ангел на колонне напевал колыбельную, он знал, что летом свет долог и обманчив, а детям давно пора спать.
Сон был основным занятием Марины. Ночью она пыталась справиться со своими сновидениями, днем - обучала этому других. Она работала на кафедре онейрологии в Институте мозга, обслуживала похожий на паука блестящий прибор, предназначенный для провокации люсидентности, управляемых снов. Марина называла
Марине было знакомо это раскручивающееся винтом от низа живота к горлу ощущение. Первый раз в управляемом сне она стала скифским оленем и скакала, скакала, пока не уткнулась золотыми рогами в облако.
Она могла бы превратить облако в камень или в плодовое дерево. Марине пришло в голову его съесть.
Она не пыталась толковать свои потусторонние приключения, как не стала бы искать иного смысла в прогулке в ветреный день вдоль реки или во внезапном звонке подружки. Память уравнивала сон и явь. То, к чему можно возвратиться в воспоминаниях, - это и есть твоя жизнь. Атлас личности. И не имеет значения, в каком физиологическом состоянии происходило то или иное событие твоей биографии.
Но, с другой стороны, убийство, совершенное во сне, - это всего лишь дурные помыслы или само убийство? Иными словами, смертный ли это грех?
Марина не хотела думать о том, что переживает во сне очередной пациент, когда царапает простыни, скалится и закатывает глаза. Но тот, кто ложился под взломщика, был обязан подробно описывать свои метаморфозы.
Марина записывала эти рассказы на диктофон и потом расшифровывала запись, не без некоторых литературных излишеств переносила рассказанное в журнал. За время клинических испытаний прибора таких книг накопился целый шкаф. Иногда Марина открывала какую-нибудь, наугад, и читала: Тюрькин Р.Б., 40 лет, анамнез прилагается. Люсиденция - удачно со второго сеанса. Пациент ощутил во сне постороннее присутствие. Оглянулся, увидел свою мать в красном платье с синими цветами, которое пропало при пожаре на даче, и понял, что находится внутри сна.
Он подошел к матери, обнял ее и тут увидел, что прямо на них несется огромный двухэтажный автобус. Тот самый, который уже много лет преследовал пациента во сне, привычный кошмар.
Каким-то образом он сделал из матери самолетик и пустил его в сторону, а сам камнем ударился в лобовое стекло автобуса, голова водителя от осколков лопнула, как воздушный шарик.
Пациент понял, что проблема разрешилась, автобус больше не появится. Марине становилось противно читать, она курила, смотрела в окно, мечтала, что сменит работу.
За окном ветер носил по улице академика Павлова пух Мирового тополя. В просветах между деревьями блестела река. Марине захотелось превратить ее в лагуну при коралловом острове. Она привычно щелкнула пальцами и осеклась.
Река текла наяву. Марина ошиблась.
Она вышла в прохладный сумрачный коридор. Желтые контрфорсы света поддерживали пыльные окна, делили на сектора пол. В ординаторской хрипел телевизор, аспиранты смотрели CNN без перевода.
Американцы - подумала Марина - и из Конца Света устроили бы информационное шоу. Могу представить себе: