Круг
Шрифт:
Линнея отводит взгляд.
– Ну давай, говори, – произносит Ванесса, стараясь под грубостью скрыть страх.
Он злится на Ванессу за то, что она пропала? И поэтому звонит Линнее? Он что, всегда так делает, когда они ссорятся?
Если Вилле все еще любит Линнею, я умру, думает она.
– Он злится на меня, – говорит Линнея.
Ванесса широко раскрывает глаза.
– Что?
– Сложно объяснить. Мы ссорились постоянно, когда были вместе. Иногда ему приходит в голову, что мы еще не все выяснили. Типа почему я сто лет назад сказала то-то и
Это совсем не похоже на Вилле – вот так зацикливаться на прошлом. Он и о настоящем-то не слишком заботится.
– Мы часто ссорились. Это превратилось в зависимость. Хочется взять верх за все и сразу.
Ванесса не знает, что сказать. Если Эвелина или Мишель пытаются врать ей, она сразу это замечает. Но Линнея своим поведением обезоруживает ее. И ей никогда не узнать правду о Вилле. Она не сможет припереть его к стене этой информацией. Потому что никто не должен знать, что она и Линнея обсуждали это друг с другом.
Если бы только она могла привести в порядок свои мысли. Она так долго бодрствовала, что опьянение перешло в похмелье, а она даже не успела поспать в промежутке между тем и другим.
Они идут к входной двери. Ванесса одалживает у Линнеи пару старых ботинок, и проходит целая вечность, прежде чем ей удается завязать шнурки, все время чувствуя затылком взгляд Линнеи.
Замок входной двери не поддается. Ванесса тщетно дергает дверную ручку, крутит замок. Линнея протягивает руку, отпирает дверь. И Ванесса в мгновение ока слетает вниз по лестничным пролетам.
12
Ребекка лежит в кровати и слышит поворачивающийся в замке ключ. Вот мама снимает куртку и туфли. Открывает дверь в комнату братьев. В комнату сестер.
Ребекка уже заглядывала к ним. Когда они с Мину расстались, она вдруг поняла, что дети пробыли одни дома целую ночь. А вдруг что-то случилось? Вдруг пожар? Или кто-то из них проснулся и не нашел дома ни мамы, ни Ребекки? Вышел на балкон, упал, разбился…
Она бежала так быстро, как только хватало сил. Но дома все было в порядке, тихо, спокойно.
Мамины шаги в коридоре приближаются, и Ребекка заставляет себя дышать спокойно. Но дверь комнаты не открывается. Мама сразу проходит на кухню.
Ребекка лежит в постели, чувствуя странную смесь облегчения и грусти оттого, что мама перестала относиться к ней как к ребенку. В пять-шесть лет Ребекка уже присматривала за Антоном и Оскаром, следила, чтобы они не ссорились, чтобы хорошо себя вели. То же самое было потом с Альмой и Муa. Мама всегда называла Ребекку самой лучшей маленькой няней на свете.
Ребекка садится в кровати, думая про свою новую семью, которую она повстречала сегодня ночью. И здесь от нее требуется то же самое. Вести за собой, помогать решать конфликты и связывать группу в единое целое. Сможет ли она? Хватит ли сил?
Она выходит в кухню, где мама готовит завтрак.
– Ты уже проснулась? – спрашивает мама, ласково обнимая Ребекку.
Настроение у Ребекки сразу улучшается. Им с мамой редко удается побыть наедине.
Они вместе накрывают на стол,
– Сразу видно, что полнолуние, – говорит мама, ставя на стол плошки для йогурта.
У мамы есть теория, что в полнолуние люди ведут себя по-особому. Раз Луна влияет на приливы и отливы, она должна влиять и на людей, которые тоже в значительной степени состоят из воды. Все – и необычно большое количество родов, и преступления, и бессонница – в мамином мире объясняется лаконичным: «Должно быть, полнолуние».
– Наверно, безумие усиливается, когда луна красная, – предполагает Ребекка.
Мама смотрит на нее вопросительно.
– Что ты имеешь в виду?
Ребекка теряется.
– Ну она же была красная ночью. Кроваво-красная.
– Как странно, что ты говоришь это, – говорит мама. – Некоторые пациенты тоже упоминали красную луну. Но когда мы с докторами пошли посмотреть, луна была совершенно обычной.
Мама наливает себе кофе.
Ребекка смотрит в окно. На светлом утреннем небе замешкалась бледная луна. По-прежнему красного цвета. Мама перехватывает взгляд Ребекки, но никак не реагирует. По-видимому, она не видит в луне ничего необычного.
– Мне, наверное, приснилось, – тихо говорит Ребекка.
Она на секунду задумывается.
– Мам…. ты не слышала ничего странного про «Болотные Копи»?
– Что-что?
– Ну, я не знаю, никто не говорил, что там случаются странные вещи?
Мама удивленно смотрит на нее.
– О чем ты?
– О парке отдыха!
– Каком парке?
– «Болотные Копи»!
Мама морщит лоб.
– Звучит вроде знакомо. Где он находится?
– У нас, в Энгельсфорсе.
Мама в молодости часто ходила в «Болотные Копи» на концерты и танцы. И много раз с удовольствием рассказывала об этом. Но сейчас она только смеется.
– Тебе действительно снилось что-то странное сегодня, – говорит мама.
– Да, наверное, так и есть, – бормочет Ребекка.
Как странно сидеть за кухонным столом и завтракать, будто ничего не случилось, думает Ванесса. Жевать, глотать, жевать, глотать, пить сок. Как будто все как всегда.
Мама выходит из спальни и кладет руку ей на плечо. Ванесса жмурится, ей приятно.
Но мама почти сразу убирает руку. Их объятия стали такими мимолетными. И в этом виновата сама Ванесса, которая слишком часто раздраженно вздыхала, когда мама пыталась ее приласкать. А сейчас ей очень хочется, чтобы мама обняла ее, как раньше.