Круча

Астров Валентин Николаевич

Выйдя после осмотра в ограду одной из последних, Уманская заметила на крутом скате крыши, рядом с Флёнушкиным, Пересветова.

— Костя! Упадете! — крикнула Елена.

— Почему только Костя? — съехидничал Сандрик. — А я разве не подвержен закону Ньютона?

— Слезайте, робя! Мне от батюшки попадет! — взмолился сторож, и «робя» слезли.

В ограде находился склеп, ранее служивший усыпальницей князей Добринских. Спустившись по трем-четырем ступенькам в полутемный придел-часовню, можно было, через плохо открывавшуюся дверь разглядеть постамент из прямоугольно обтесанных кусков белого камня.

За дополнительную мзду старик рассказал отдыхающим целую историю об этом склепе.

—

Емиль Данилыч, что на иконе стоит с венчиком, последыш был князей Добринских по мужской линии, — начал он. — У него было пятеро детей, и все дочки. Он и велел поставить склеп, когда у него жена померла. Тогда только что крестьянскую крепость отменили. А скончался Емиль, — приехал его наследник, зять, прочитал завещание и заказал в губернии гроб особенный, заделанный наглухо цинком. Доктора, говорят, над мертвым телом колдовали, прежде чем его в гробу запечатать. Поместили гроб рядом с княгининым на постамент и склеп наново замазали. Стояли гробы до самого двадцать первого года, когда советские власти распорядились искать ценности для голодающих. А говорили в народе, что в гробах золото замуровано, чуть не корона царская. Приехала губернская комиссия, распечатала склеп. Ценностей не нашла, зато глядит — а покойник-то, Емиль-князь, лежит под крышкой, будто вчера похоронен! Жилки на лбу видны. Замариновали его, что ли, доктора энти. Слух и пошел по округе, будто открылись в марфинском склепе мощи. Будто Емилька святой жизни был человек. А он, царство ему небесное, баб наших деревенских обхаживал и выпить не дурак был.

— Так это ж святости не затрагивает! — подхватил Сандрик. — Проспиртовался насквозь, вот тебе и мощи!

— Я-то в его мощи не шибко верил, — возразил старик. — Ну вот, в двадцать, стало быть, первом году наш поп Гарасим с дьяконом, не будь дураки, решили на мощах поживиться и давай молебны с панихидами служить. Народу со всех уездов съезжалось — куда тут престольные праздники! Так шло бесперечь месяца полтора, пока не приехал к нам, опять же из губернии, один росточком плюгавенький, а плечами сильно дюжой солдат. Собрал народ. «Так и так, говорит, ежели не перестанете мощам поклоны бить, я, говорит, как бывший матрос, для меня ваши святители нет ништо, приеду и кнутом вашего Емильку выдеру!» Ну, бабы, конечно, те не верят. Нешто попустит господь бог святые мощи кнутом драть? Глядь, в следующее воскресенье и вправду возвращается этот коротышка с двумя красноармейцами. «Мы, говорит, никого не обидим, взглянем только, какой он есть святой». Выволакивает гроб на площадь, открывает да при народе как начнет князя Добринского кнутом полосовать! Бабы визжат — а ему хоть бы что. «Видите, говорит, бог-то за него не вступается! Немало он ваших дедов и бабок перепорол, теперь сам кнута отведай!» Положили красноармейцы гроб с сеченым князем на телегу и увезли, никто не знает куда. Кое-то время охали еще по нем наши старухи, да перестали… А попа Гарасима выгнали, другой уж у нас давно батюшка.

— Что-то мне этот бывший матрос одного знакомого напоминает, — заметил Пересветов. — Не вспомнишь ли, дедушка, его фамилию?

— Фамилие?.. Помнил, да ить вот забыл… Не Пучков ли?

— Лучков! — воскликнул Костя. — Так я и знал!..

7

В один из следующих дней компания отдыхающих после ужина ходила в соседнюю деревушку пить молоко. Пока пригоняли стадо, молодежь развела за околицей костер. Прыгали через него с разбегу, Женя «Мыфка» шумно распоряжалась.

В стороне, опираясь на руку Афонина, стояла Риточка в белой косынке. Она смотрела на огонь и задумчиво улыбалась. Возле ее сомкнутых губ обозначались резкие, не по возрасту, складки.

Костя вдоволь напрыгался и сидел на земле,

поглядывая на хрупкую фигурку девушки сквозь колеблющийся над костром накаленный воздух. Какие ужасы она сумела вынести!.. Переводя взгляд на Ивана Яковлевича, он находил в выражении их лиц что-то общее. Пережитое вместе — это как сухой хворост для костра…

Молоко пили теплое, только что надоенное и процеженное. Костя любил парное молоко с детства и опрокинул добрую кринку, аппетитно закусывая краюшкой деревенского ситного.

— Попробуйте, товарищи! Не хлеб, а объедение! — восклицал он. — В городе вам такой хлеб и не приснится!

Для него и парное молоко, и ситный из мелко, почти добела просеянной ржаной муки были живым воспоминанием его деревенского детства. Оно почему-то неотступно грезилось ему здесь, в Марфине. Он сказал об этом Уманской, когда возвращались домой лугами, без дороги, в синеющей и влажной вечерней дымке. Она удивленно взглянула на него и отвечала:

— Я только что хотела вам сказать… Странное у меня сейчас чувство! Мне все кажется, что и этот луг, и костер — все это со мной уже когда-то было, давно-давно!..

— Запойте «Позарастали стефки-дорофки»! — приказывала Женя Пересветову, и он запевал.

— Теперь, товариффи, пускай он запоет «Вечерний звон», а мы все будем бомкать!..

Уманская подпевала еле слышно.

— На рояле играю, — смущенно оправдывалась она, — а запою — боюсь соврать.

«Вот чем она похожа на Олю», — пришло в голову Косте. Ему сегодня было легко и весело, как в первое утро по приезде в Марфино.

Когда шумная компания ввалилась в ярко освещенный зал, Женя расшвыряла лежавшую на рояле кучу нот и нашла знакомый Пересветову и Уманской романс Глинки «Не называй ее небесной».

Она безгрешных сновидений Тебе на ложе не пошлет…

Этот романс, богатый оттенками плавно и бурно катящейся мелодии, Костя любил и часто пел дома под Олин аккомпанемент.

С ней мир иной, но мир прелестный, С ней гаснет вера в лучший край… Не называй ее небесной И у земли не отнимай!

Он сам не ожидал, что на высоких, теноровых нотах его голос зазвучит с такой легкостью и силой. Все били в ладоши и требовали повторения. Однако Уманская, неожиданно для Кости, не захотела больше аккомпанировать. За рояль она садится редко, от музыки у нее разбаливается голова… Она поднялась и ушла в свою комнату.

8

Невидящим взглядом уставясь в рябой от оконного стекла прямоугольник фонарного света на потолке, Константин лежал, заложив руки за голову на подушке. Кирилл давно спал. Уже сутки, как уехали из Марфина Сандрик, Женя с Надей и Лена Уманская. Накануне отъезда Флёнушкин ее уговорил пересесть за их стол, и они все перешли на «ты». Уехал и Афонин, приезжавший поместить в дом отдыха Риточку.

Проводили их вчера вечером; Костя с Кириллом бежали, не отставая от линейки, по аллее до самых ворот.

Настроение легкой грусти от расставания нарушил вчера Кирилл. Сверх обыкновения, он разговорился и, усмехаясь, похвастался своим «романом» в Марфине с Надей.

«Какой же я ненаблюдательный!» — дивился про себя Костя. Кирилл между тем ожидал откровенности в обмен на откровенность. Он спросил:

— А у тебя с Леной далеко зашло?

Оторопелый Костя отвечал, что ничего, кроме хороших дружеских отношений, у него с Уманской не было и не могло быть.

— Да? — иронически усомнился Кирилл.