Кровавые поля

Кейн Бен

– Тогда – вперед. Римляне наверняка получили приказ отсечь нас от берега, – сказал Ганнон и приложил ладонь ко рту: – Поворот кругом! Солдатам на флангах поднять щиты выше. Те, кто внутри, щиты над головой. Если хотите жить, действуйте быстро!

Он занял свое место в строю и посмотрел на юг, в сторону реки. К нему присоединился Мутт. Ганнон чувствовал в воздухе страх, видел его в глазах своих солдат. «Как быстро может измениться настроение», – подумал он и провел языком по пересохшим губам. Однако присутствие рядом Мутта позволило ему успокоиться. У них еще оставалась надежда.

– Сомкнуть ряды! Вперед! – закричал Ганнон. – К реке! Быстрее!

Они побежали.

Как только римляне поняли их намерения, они

тут же пошли в атаку. Между содрогавшихся щитов и копий Ганнон сумел разглядеть, что это не новички. Повсюду виднелись доспехи, шлемы с гребнями и множество длинных метательных копий. Это были даже не принципы, а триарии, лучшая римская пехота.

– Проклятье, ветераны, – прорычал Ганнон.

– Консулы всерьез решили пустить нам кровь, – злобно ощерился Мутт. – Это можно считать знаком уважения.

– Я бы с легкостью обошелся без такого уважения, – проворчал Ганнон, хотя слова помощника вызвали у него вдохновение.

Первые римляне выскочили на дорогу в пятидесяти шагах перед ними. Они не обратили внимания на последних мулов, которых отчаянно хлестали объятые ужасом погонщики. Римская пехота начала строить стену из щитов, блокируя проход к реке. Ганнон слышал, как офицеры подбадривают легионеров, все еще остававшихся на деревьях. Шанс прорваться к реке ускользал на глазах.

– Сформировать за мною острие! – рявкнул Ганнон, становясь первым в шеренге.

Он почувствовал во рту острый привкус страха, но продолжал бежать вперед, понимая, что должен вести своих людей и быть первым. Если они потеряют решимость, все будет кончено. Несколько мгновений юноша никого не слышал у себя за спиной, и его сердце отчаянно забилось. Потом рядом оказался Мутт, а с ним четыре, пять, шесть солдат. Ганнон почувствовал облегчение – их строй стал подобен наконечнику копья. Он сам находился на острие, в самом опасном месте из всех возможных. Но они должны были добиться успеха. Если они не успеют добраться до фаланги Сафона, чтобы помочь защитить мулов и погонщиков, вся добытая провизия будет потеряна. Тогда армию ждет голод. Но что того хуже, Ганнибал будет считать, что они потерпели поражение. Ганнон не мог этого допустить. Даже если ему придется погибнуть, чтобы выполнить свой долг.

– Вперед! – закричал он. – У них лишь одна или две шеренги!

Ганнон устремился в самый центр строя римлян. Когда они приблизились к врагу, он приказал слегка замедлить шаг и метнуть копья. Они снова ускорили шаг, когда легионеры ответили тем же.

– Поднять щиты, обнажить мечи! – рявкнул Ганнон, продолжая движение вперед.

Он отчаянно хотел войти в соприкосновение с врагом, но не бежал. Если удар окажется слишком сильным, многие будут сбиты с ног. Тем не менее, удар получился оглушительным. Ганнон очень надеялся, что Сафон его услышит – где бы он ни находился в данный момент. Впрочем, едва ли его брат мог что-то предпринять. Зерно важнее, чем небольшой отряд солдат. Такой была последняя внятная мысль Ганнона. Его мир сузился до пространства радиусом в несколько шагов. До безумной усмешки на лице ближайшего триария и наконечника копья, который норовил выбить ему глаз. Ганнон поднял щит и ощутил мощный удар заостренного железа.

Триарий давил на свое копье, Ганнон удерживал щит. Мгновением раньше он сообразил, что наконечник застрял в щите; карфагенянин распрямился, точно атакующая змея, его клинок метнулся в обход щита легионера и через мгновение глубоко вошел в живот триария. Ганнон повернул рукоять, рассекая внутренности врага. Давление на щит тут же ослабело, и триарий с отчаянным криком отпустил копье. Ганнон вырвал наконечник и сделал шаг вперед, продолжая сжимать бесполезный щит. Умирающий враг не оказал сопротивления, но это не мешало его соседу попытаться проткнуть Ганнона копьем. Юноше потребовались все силы, чтобы удержать щит. Мощный удар; его рука задрожала; новый

удар, но щит все еще исполнял свою роль. Ганнон выругался; легионер засмеялся и сделал новый выпад. У врага было преимущество – копье длиннее меча. Кроме того, Ганнон едва ли мог и дальше удерживать щит – тот был слишком тяжелым из-за застрявшего в нем копья первого триария.

Согнув колени, карфагенянин надавил вперед, отталкивая смертельно раненного триария на второго врага. Удивленный легионер сделал шаг назад, чтобы удержаться на ногах; Ганнон тут же воспользовался этим и снова толкнул его. В этот момент силы окончательно покинули раненого триария, и он рухнул на землю. Ганнон был готов к такому повороту событий; бросив щит, он перепрыгнул через триария и схватился за край щита ошеломленного легионера, а затем одним коротким движением вонзил клинок в его разинутый в крике рот. Раздался влажный звук, во все стороны полетела слюна и кусочки разбитых зубов; на губах легионера выступила розовая пена, глаза широко и удивленно раскрылись, а потом свет в них померк навсегда. Лезвие меча Ганнона заскрипело, соприкоснувшись с костями, когда он вытаскивал его обратно. Кровь забрызгала ему руку, но он едва обратил на это внимание и бросил взгляд через плечо на падающего легионера. Мутт все еще был рядом, как и остальные, и Ганнон почувствовал облегчение. Они сумели пробить брешь в построении римлян, и их атака успешно продолжалась.

Он снова посмотрел вперед, на врага, и испытал прилив надежды. Перед ним остались лишь три римлянина, и они не выглядели счастливыми. Он оскалил зубы и издал свой самый отчаянный боевой клич. Римляне замерли.

– ГАН-НИ-БАЛ! ГАН-НИ-БАЛ!

Клич Ганнона тут же подхватили его люди, и он почувствовал, как римляне дрогнули.

Тот, что стоял перед ним, не попытался атаковать, что позволило Ганнону подхватить брошенный врагом щит. Вооружившись, он снова вступил в бой. Его следующий противник, принцип, выглядел испуганным, но из этого не следовало, что он побежит. «Храбрый солдат», – подумал Ганнон. Они бросились друг на друга, объятые боевой яростью; карфагенянин стремился прорвать оборону противника, а римлянин – этого не допустить. Зазвенели клинки. Щиты ударялись друг о друга снова и снова, каждый старался лишить врага равновесия. Один делал выпад, другой отклонялся в сторону или блокировал удар. Затем они менялись ролями. Так продолжалось некоторое время; ни одному не удавалось добиться преимущества.

Ганнон получил шанс, когда был убит легионер, находившийся справа от его противника. Услышав предсмертный стон товарища, римлянин бросил взгляд в сторону, и Ганнон тут же нанес ему удар в ногу. Когда легионер отступил назад, закричав от боли, карфагенянин сделал яростный выпад ему в живот. Доспехи легионера защищали только грудь, и клинок погрузился в тело почти по рукоять.

Этого оказалось достаточно для последнего уцелевшего легионера, который стоял за своими товарищами. Он отступил на несколько шагов. Ганнон вытащил клинок и шагнул через тело принципа на освободившееся место. Его сердце забилось еще быстрее. Римляне прибывали с двух сторон, но дорога к берегу была открыта.

– Мутт!

– Да, командир? – послышался голос сзади.

– Как наши парни?

– Продолжают движение вперед, командир. Еще немного, и они прорвутся.

– ВПЕРЕД, ПАРНИ! – закричал Ганнон. – К мулам!

Раздался рев, он почувствовал движение сзади, обернулся и увидел, что оставшихся на пути римлян отбрасывают в сторону. «Нужно продолжать двигаться вперед; нельзя останавливаться», – подумал он. Надеясь, что потеряно немного людей, Ганнон перешел на легкий бег. Из-за деревьев слева появились враги, которые попытались перейти в атаку, но их отбросили воспрявшие духом ливийцы. Ганнон улыбался, его охватила отчаянная радость. Он сумел прорваться, и его люди почти не пострадали! Они сразились с легионерами-ветеранами и одержали победу!