кровавые игры
Шрифт:
В комнату проскользнул востроносый, как хорь, доверенный раб Юста. Оливия всегда чувствовала себя в его присутствии неуютно. Длинные тощие руки обирали тунику, узкие глазки быстро ощупывали то хозяина, то хозяйку.
– Наградить должным образом,- кланяясь, повторил он.
– Только не говори, что деньги мои. Представь все так, будто они от твоей госпожи.- Юст давал подобные инструкции много раз, и Сибинус, разумеется, знал, что ему делать, но Оливию всегда коробили эти слова, так почему бы не повторить их.
– Я заверну монеты во что-нибудь этакое.- Губы хорька растянулись в улыбке.
– Прекрасно.
Сибинус передвигался бочком, будто опасаясь подвоха. На мгновение он приостановился, чтобы взглянуть на Оливию, затем заспешил к обнаженному гладиатору. Склонившись над спящим, раб осторожно потряс его за плечо и что-то шепнул.
Арнакс заворочался и с бранью открыл глаза. Потом дико вскинулся, пытаясь нашарить оружие.
– Нет-нет, доблестный воин,- пробормотал Сибинус.- Не шуми так, или кто-нибудь доложит хозяину о том, что ты делал сегодня ночью с его женой.
Это слова возымели волшебное действие. Арнакс тут же притих и боязливо взглянул на постель, одарив Оливию робкой улыбкой.
– Не беспокойся, за свою удаль ты будешь вознагражден, только молчи обо всем и собирайся быстрее. Моя госпожа очень тобой довольна, однако время не терпит.
Востроносенький раб уже помог великану подняться и теперь держал наготове тунику и плащ, пока Арнакс второпях зашнуровывал обувь.
Наконец он был одет, и Сибинус, раболепно кланяясь, повел его к выходу, не преминув стянуть с комода шелковую салфетку.
Охваченная стыдом и отчаянием Оливия молча глядела на закрытую дверь. Она потакала гнусным желаниям Юста, чтобы защитить своих родичей от грозившей им нищеты, но с каждой такой ночью на душе ее делалось все горше и горше. Однажды она рассказала матери о том, как с ней поступает супруг. Та выслушала дочь с напряженным вниманием и посоветовала ей не принимать это близко к сердцу. «Почаще заглядывай в храм Венеры,- сказала участливо мать,- та может переменить его вкусы». С тех пор Оливия замкнулась в себе и старалась пореже видеться со своими. Зачем с ними видеться, если они пекутся лишь о собственном благополучии, если им дела нет до того, каково ей теперь?
На глаза молодой женщины навернулись слезы, она нетерпеливо смахнула их. Слезы тут не помогут.
Оливия поднялась и привернула лампы, затем, обернувшись простыней, подошла к окну.
Там стихала последняя зимняя буря. Ледяной ветер расчистил небо, и над спящим Римом висела луна, наполняя великий город мягким обманчивым светом, придавая величие даже оставшимся от пожара руинам и набрасывая на воды Тибра серебряный флер.
Рим был огромен. Сколько же в нем людей, спросила она себя и не нашла ответа. Множество, великое множество. И неужели же в этом множестве нет никого, кто мог бы посочувствовать ей? Она отошла от окна, гоня прочь глупые мысли. Муж приказал ей найти себе не утешителя, а любовника, причем… с сомнительными пристрастиями. Кожа ее вдруг покрылась пупырышками – это от холода, сказала она себе. Оливия вернулась в постель, внезапно охваченная приступом слабости. Точно так же ее трясло после выкидыша Юст уже в первые дни супружества стал делать ей странные предложения, однако ее беременность удерживала сластолюбца от конкретных шагов. Оливия не вполне его понимала,
Она натянула одеяло до подбородка и брезгливо поморщилась. В ноздри ей ударил острый запах пота Арнакса. Раздраженная Оливия выбралась из постели и зашлепала к двери. Ее служанка рабыня Нестулия Должна была спать в коридорной нише, хотя сегодня Юст мог ее и отослать.
Ниша была пуста. Оливия вернулась в комнату, содрав с кровати все простыни и одеяла, она швырнула их в дальний угол спальни и только после этого улеглась, завернувшись в плотное персидское покрывало. Остатки ненавистного запаха вскоре перебил аромат жасмина, идущий от ламп.
Афиша Театра Марцелла.
(817-й год со дня основания Рима).
«Театр Марцелла спешит уведомить римлян о том, что 6 начале марта император Нерон изъявляет желание лично продекламировать эпическую поэму "НИОБА", аккомпанируя себе на греческой лире Шестеро греческих мимов будут сопровождать декламацию танцем.
Примечание:
В прошлом году император дважды одаривал Рим эпическими поэмами, посвятив первое выступление летнему катастрофическому пожару, а второе -падению Трои».
ГЛАВА 4
Теплый ветерок осенял площадку для выездки ароматом цветов. Весна была мягкой и многое обещала новенькой вилле, а заодно ее саду и виноградникам, убегающим вверх по холмам.
Тиштри тренировала большого сирийского мерина. Он шел легким галопом по кругу, а она летала над ним, как птица, гортанно выкрикивая команды и перескакивая с одного бока коня на другой.
Удовлетворившись, армянка перевела красавца на рысь, коленями направляя его к воротам.
Там ожидал ее Сен-Жермен, небрежно облокотившись на верхнюю перекладину невысокой ограды.
– Я вижу, тебе уже лучше?
– Похоже, что так,- с улыбкой ответила Тиштри- Ширдас потерял форму.
– Смотрелся он просто прекрасно,- возразил Сен-Жермен на чистом армянском, чересчур, правда, правильном, по мнению наездницы, росшей в деревне; впрочем, ни эта правильность, ни легкий акцент не мешали им хорошо понимать друг друга.
– Лишь потому, что я понуждала его.- Тиштри ловко спрыгнула с мерина и подступила к хозяину.- Я чувствую себя хорошо. Позволь мне вернуться к моим выступлениям. Скоро начнутся Нероновы игры, там можно взять куш.
– В обмен на немалый риск,- уронил он, откровенно любуясь черноволосой красавицей с резкими, чуть крупноватыми чертами лица.
– Риск есть во всем,- беспечно сказала Тиштри.- Верховая езда – моя жизнь. Я рождена для нее, как и мой отец, и отец моего отца.- Она собралась открыть ворота.- Мне надо почистить Ширдаса.
– Это может сделать любой из рабов,- заметил Сен-Жермен, помогая ей отвести в сторону тяжелую створку ворот.
– Я сама ухаживаю за своими лошадьми,- резко возразила наездница и покосилась на привязанного в отдалении хозяйского скакуна.- А ты гляди за своими, ладно?