Кровавая шутка
Шрифт:
Рабинович собирался возразить Бетти, но Гурвич предупредил его:
– Эх, коллега Рабинович, братец мой! Чего вы хотите от этой массы несчастных людей? Героизма? Храбрости? Да кто они такие, эти оборванные, голодные, забитые? Рыцари? Богатыри? Маккавеи?
Гурвич затянулся папиросой и продолжал:
– Впрочем, если хотите, я скажу: да! Рыцари! Герои! Маккавеи! Вы не смотрите на меня, дорогой мой, как на сумасшедшего. Я в здравом уме. Они бегут. Но это им не впервые.
Это повторяется ежегодно. Так же бежали их отцы и деды. Так же, может быть, будут бежать их дети и внуки.
Рабинович пытался отвечать, но Гурвич не дал.
– Я очень люблю слушать, - продолжал он, - как евреи сами громят свои собственные недостатки... Они не хотят понять, что бежать сотни лет подряд и не растеряться в пути - это само по себе геройство, которым не всякий народ может похвастать. Позорно удирать? А что же мне делать? Гонят - я бегу. Перестанут гнать - я вернусь обратно! Ничего со мной не поделают и никто меня не победит! Знаете почему? Потому что мы не страна, не государство, не народ, мы - идея! Страну можно уничтожить, государство - завоевать, народ - вырезать, но идею? Идею не убьешь!..
Беня Гурвич выпятил грудь, лицо его сияло гордостью и отвагой...
Колокола умолкли, пронесся легкий ветерок, предвестник рассвета.
Глава 37
ПОСЛЕ БУРИ
Когда наступил день, улица, запруженная беглецами, ожила. Появились казачьи патрули. На первой странице праздничного номера газеты было жирным шрифтом напечатано энергичное объявление губернатора с призывом к спокойствию.
Евреи поняли, что гроза миновала, что можно спокойно разойтись по домам и продолжать прежнюю жизнь.
Правда, произошло несколько инцидентов, но до того невинных, что на них и внимания не стоило обращать. На какой-то улице еврейскому мальчику вымазали губы свиным жиром; в другом месте выбили несколько стекол. А в одном из боковых переулков сцапали студента с еврейским носом и избили до полусмерти. Оказалось, однако, что студент крещеный... Последнее известие было передано Давидом Шапиро, вернувшимся домой со службы.
– Фамилия этого студента, - добавил Шапиро, - Лапидус.
– Лапидус?
– спросили в один голос Бетти и Рабинович, вскочив с мест, и весело рассмеялись.
В доме Шапиро давно не смеялись. Дни после побега и ночевки на улице тянулись в унылом молчании, и все как будто стеснялись смотреть друг другу в глаза, и каждый считал виновником бегства другого. Давид утверждал, что во всем виновата Сарра. Он-де все время утверждал, что ничего не будет и незачем бежать. Сарра возмущалась и апеллировала к Бетти. А Бетти вообще слушать не хотела об этом, так как вся эта история напоминала ей о плачевном исходе так прекрасно начавшихся праздников.
Но больше всех был зол Рабинович: зол на себя за то, что трусливо поддался общей панике, и на братьев христиан, допускающих, чтобы темные личности спекулировали именем Божьим в своих низменных целях. Помимо всего, Рабиновичу было ясно, что Бетти "уходит" от него, что пропасть между ними ширится все больше и больше.
Но вот Бетти улыбнулась, рассмеялась,
– Сегодня, сегодня надо покончить с этим! Сегодня вечером все должно решиться.
Он поговорит с ней. Нет, лучше сначала поговорить с матерью или с отцом. Он им скажет, что любит их дочь, а когда они попросят его переговорить с ней, он расскажет Бетти всю правду, и они найдут выход.
Давно уже не было так весело в доме Шапиро. Все говорили, смеялись, рассказывали о Лапидусе, о встрече с ним в театре и о том, как он кичился своим новым положением... говорили о переживаниях последних дней, и все, что раньше было так тяжело и грустно, теперь казалось легким и забавным.
– Слава Богу, - говорила Сарра, - что можно смеяться!..
Ужин кончился, а семья все еще сидела за столом, оживленно беседуя.
Наконец Шапиро поднялся с места и, усталый, побрел к себе. Но его остановил Рабинович, заговорив с явным смущением:
– У меня к вам просьба... То есть я хотел попросить вас, если это вас не затруднит... пожаловать ко мне... То есть, если можно, зайдите ко мне в комнату. Я должен вам кое-что сказать... То есть мне нужно поговорить с вами о чрезвычайно важном деле...
Сонные глаза Шапиро сразу прояснились. Он засунул руку в карман и, не глядя на квартиранта, сказал с деланным хладнокровием:
– Собственно, уже поздновато!.. Но если дело очень важное, пойдемте, послушаем...
Давид прекрасно понимал, о каком деле хочет беседовать Рабинович. К тому же ему льстило, что он обратился к отцу прежде, чем к кому бы то ни было.
"Сразу видать воспитание!"
Оба, смущенные, пошли в комнату квартиранта.
А Сарра? Сарра была безгранично счастлива: она дождалась желанного момента. Ведь она все это предвидела! Знала, что это - жених, да еще какой жених!
Сарра укладывала Сёмку спать и не решалась взглянуть на Бетти, и хорошо делала: Бетти не находила себе места. Пробовала читать, но бросила; присаживалась к столу, снова вставала и наконец, не выдержав, бросила матери "спокойной ночи" и ушла к себе...
Не успел еще Давид Шапиро усесться как следует, не успел Рабинович приступить к разговору, как раздался резкий звонок, и через минуту в дом ввалилась полиция, околоточные, чиновники, жандармы.
– Обыск, опять обыск!..
Далеко за полночь, снова перерыв сверху донизу весь дом, полиция арестовала и увела Давида, Бетти, Сёмку и Рабиновича. В доме осталась одна Сарра. Она просила, умоляла не оставлять ее одну, забрать ее вместе со всеми. Ее не слушали.
Все ушли. В тупом отчаянии, заломив руки, Сарра грохнулась на кровать и лишилась чувств.
Хотя Сарра Шапиро и дала себе слово никогда не переступать порога Тойбы Фамилиант, не постеснявшейся в тревожные дни уехать, не предупредив родного брата, все же теперь, когда Сарра пришла в себя, первой ее мыслью было бежать за помощью к богатому шурину.
На рассвете она уже стучалась в двери своих родственников. В доме на ногах была только прислуга. Хозяева спали, и верная челядь не сразу согласилась впустить в кухню несчастную Сарру.