Крот истории
Шрифт:
Э-э, да ведь это же Паутов, Паутов! — его рука!!! Не забыл, значит, Витенька прежних своих подвигов на театральных подмостках, не зарыл таланта в землю! Конечно он! Разработал сценарий, подговорил этих друзей… Режиссура блестящая! Как же я сразу не догадался! Между прочим, я же так и не знаю, уехал он в S =F, или сидит себе спокойно в Москве и руководит оттуда действиями своих клевретов?! Как бы то ни было, исполнение шикарное. Без фальши, натурально, пластично. Будто всю жизнь только этим и занимались. А может, это старая, отработанная их шутка, и кого-то прежде они уже так морочили? Или все же экспромт, импровизация? Признаться, я и сам бы непрочь при другой ситуации принять участие в таком веселом розыгрыше. Я понимаю: скучно, место подходящее для такого рода затей, что-то подобное себе можно позволить. Но это хорошо в небольших дозах, а сейчас шутка зашла слишком далеко! Черт побери, им же известно, в каком я напряженном положении, знают, что я много работаю, что я устал! Так зачем же это делать?! Это жестоко, это несправедливо… Как можно?! Взрослые, солидные люди, на ответственной работе, и вдруг
Опять провал в памяти (что-то уж слишком много). Не помню, как я в тот раз расстался с генералом, что я сказал ему… Помню — уже у себя в комнате, — стою перед распахнутым стенным шкафом (там на задней стороне дверцы зеркало), зажег в тамбуре свет, разглядываю себя и спрашиваю: «Что, что во мне такого, отчего они решили, что я для них подходящая кандидатура?! Никогда, никто мне ничего в этом смысле обидного не говорил. Даже жена… Всегда все отмечали мое спокойствие, выдержку. Последнее время я, правда, изнервничался, но не настолько же, чтоб показаться психом! Глаза, рот, общее выражение лица… Нет-нет, все нормально!
А может, все дело в том, что я кого-нибудь из них чем-то обидел? Чем?! Когда?! Кого?!..Я не знаю за собой ничего похожего! Максимум, что я могу придумать, это то, что я не здоровался с этим либеральным мерзавцем Иваном Ивановичем. Но почему я должен был с ним здороваться? Мы были незнакомы, да и он со мной не здоровался тоже! С Генриеттой я всегда был предельно вежлив. С татарином?.. Нет, нет, я не понимаю этих людей! Такие действия можно объяснить только ненавистью! Но за что они меня ненавидят? За Паутова? Да, пожалуй, за него… Но почему они оказались на его стороне, а не на моей? Неужели я хуже него?! Хорошо, я допускаю, что в нашей с ним войне я порой совершал неблаговидные поступки — хотя какие? Ну ладно, допустим. Но ведь и он совершал их тоже! Так почему же получается, что виноват я один?! Что во мне такого, что лишает меня их сочувствия? И что в нем такого, что заставляет их сочувствовать ему? Отчего он для них вышел „свой“, а я для них — безоговорочно — чужой?! И это, кажется, не первый раз в моей жизни так… Как ни пошло это звучит, я всегда себя ощущаю немного чужим среди людей… Все дело, видно, в обаянии. Или опять же в этой самой почве, в том что он человек от земли, крестьянин, а я горожанин, человек случайный, „из подворотни“, как говорит моя женушка? Вот они и соображают: явился непонятно откуда, непонятно кто — так, дворовая шпана какая-то! Да, но как они это определяют? По каким признакам? Я одет так же, как и они, ем то же, что и они, говорю тем же языком. Классовое чутье? Вероятно, оно… Жена-то это всегда чувствовала, но я приписывал это ее уму, воспитанности, а все дело, видно, в чутье… А призывают к терпимости!..»
Захлопнул стенной шкаф. Зеркало чуть не вылетело. Плюхнулся на кровать. Обида душила. Должно быть, поднялось давление, затылок ломило так, что не мог ворочать головой. А тут еще подумал о жене, о том, что она меня, в сущности, бросила — ведь бросила же, верно?! А если и не бросила, то готова бросить! — и совсем худо стало… Одиночество, полное, безысходное одиночество…
Лежал и терзался: как же мне быть? Как мне выкрутиться? И… Что делать с ними, с этими?.. Вообще, достойно ль смиряться под ударами судьбы или надо оказать сопротивление и в смертной схватке с целым морем бед с ними покончить? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не желанная цель? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Нет-нет, что я говорю?! Это ведь меня настроили! Все вздор! Мистика! Какие там сны! Ничего не приснится — вот и весь ответ! Если хоть что-нибудь приснилось бы, так все и мерли бы за милую душу, с превеликим удовольствием! А то — ничего! Абсолютный нуль, пусто-пусто, как в домино. В том-то вся и штука. Если б была какая-то неизвестность. Лопух будет расти. Вот и вся неизвестность. Но нет — нет. Не надо длинных рассуждений. Мысли превращают нас в трусов, а от долгих отлагательств вянет решимость, как цветок. Мне нужно сообразить, прежде всего, как обходиться с этими… друзьями, Паутовым (или татарином — все равно) и компанией… Может, обратить все в шутку? Посмеяться вместе, отнестись с юмором?.. Нет, это унизительно! Они унизили меня, а я буду им улыбаться, изображать, что ничего особенного не произошло? Нет, этому не бывать! Такого не прощают! И они сами знают это. Мы — враги, враги при любом раскладе, даже если согласимся забыть случившееся. Шутка зашла далеко, так порядочные люди не поступают… Я должен их наказать и наказать здорово, так, чтоб было неповадно впредь!.. Но как?.. Отчитать их, наорать, устроить скандал, сказать им все, что я о них думаю?.. Смешно, вот это действительно смешно! Они только повеселятся, с них это как с гуся вода… Или, может, накатать на них «телегу», докладную? Но как это все опишешь? Не поверят. Меня же еще и сочтут за сумасшедшего!.. Нет, похоже, что у меня, по-прежнему, лишь одна единственная тактика: ждать! Терпеливо ждать своего часа… А пока что? А пока — именно не подавать виду, будто о чем-то таком догадался, не выдавать ни в коем разе своей обиды, не менять с ними обращения… Так-так, правильно! Они считают меня сумасшедшим — пусть считают! Вернее, они хотят свести меня с ума, вот их план. Пусть! Так и будем себя вести!
19 апреля
Бессмертие
Остаток того дня никуда не выходил: не хотелось никого видеть. И на следующий день, девятнадцатого, ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину не ходил. После того завтрака, когда я сам себе дырой на берегу моря померещился среди мусора и костей, у меня и кусок-то в горло не шел. Не просто так она меня, видимо, муссом кормила! Сука! К середине дня, правда, проголодался, те неприятные симптомы вроде бы пропали, отыскал у себя в столе палочку сухой колбасы, сервелата (жена, умница, дала с собой, а я и забыл), этим и питался, — как в загранкомандировке. Запивал водой из-под крана.
Несколько раз ко мне стучались (дверь-то я запер), но я даже не спрашивал: кто? — кричал: «Я занят! Зайдите попозже!» А сам, врать не буду, все с ними же разговаривал. Мысленно, конечно. С каждым в отдельности и со всеми вместе — и по-хорошему, и по-плохому. Метался по комнате, как заключенный — от стены к стене. Прилягу на койку, тут же встану, и снова мерить шагами свою одиночку — четыре шага туда, четыре сюда! Днем, ночью, спал, не спал, — не помню. Только все думаю: а вдруг они и впрямь сумасшедшие?! Что тогда?! Это ведь страшно, могут и… убить?.. Нет, нет, быть этого не может… Их бы давно разоблачили…
Попытался заставить себя работать (работа моя отчасти была подзапущена), взялся читать отчет наших депутатов в парламенте S=F (от партии Национального и Социального Возрождения) и тут же отложил: не могу разобраться в этой галиматье — ни логики, ни стиля, перескакивают с одного предмета на другой, врут; из этого чтения становилось ясным лишь то, что миссия их провалилась и что на следующий год — год выборов — их кандидатуры вряд ли будут поддержаны. Принялся было размышлять о том, как обернуть недовольство, которое эти трое возбудили в парламенте и у избирателей, нам на пользу, учитывая общее возрастание напряженности в стране, но ничего путного на ум не приходило. Все распадалось в сознании. Подумал: мне бы обернуть себе на пользу свое-то собственное положение, чего уж заботиться о тех несчастных креолах!
И снова все они передо мной — Паутов, татарин, Генриетта, курьерша, моя собственная женушка, Тимур… Да будьте вы все прокляты!!!
Достал дневник, вот этот самый, стал листать его, восстанавливать в памяти все происшествия день за днем во всех подробностях… Древние, я где-то читал, полагали, что человек, который может вспомнить всю свою жизнь, день за днем — это совершенный человек, он не умирает, делается бессмертен… Вот с этого раза у меня и вошло в привычку каждый день читать свой дневник… Где, кстати, спички?! Я забыл сжечь предыдущие листочки!..
20 апреля
Интер.(лингатор)
Ночью ставшее уже привычным дикое неистовство снаружи подле моей двери и, похоже, во всех концах дачи. Просыпался раз тысячу от грохота и скрежета. Мебель они что ль передвигали? Может и вправду, татарину Полярная звезда мешает?! Ха-ха-ха… Слышна была и музыка. Догадался: Генриетте, должно быть, починили приемник… Но не исключено, конечно, что они эту какофонию устраивают нарочно. Неужели они способны и на такое?! А почему бы и нет?..
Встал на рассвете. Густой туман. Все бело. Я распахиваю окно, плотная туманная масса колышется будто пред самым моим лицом, я могу дотронуться до нее, мне чудится, что, подхваченная сквозняком, она плывет мне навстречу, вталкивается в комнату, заполняет ее — хотя я знаю, что этого быть не может — и вот я уже брожу ощупью в беззвучно движущихся парах, дышу ими, задыхаюсь, пытаюсь высвободиться, отмахиваюсь от них руками, наконец выбегаю из комнаты, захлопываю поскорей дверь, и пока я иду по коридору, клочья тумана еще выползают у меня из-за пазухи, из-под пиджака, и медленно оседают, недорастворившись, на ковровой дорожке…
Дверь татарина полуоткрыта. Я стараюсь ступать потише… и вдруг — голоса: татарин с кем-то разговаривает!..
Я невольно замедлил шаг и прислушался… Что это?! Неужели?! Я в то утро был готов ко многому, можно сказать — ко всему, но это… это превзошло мои ожидания! Этого я не предвидел! Татарин разговаривал с Интерлингатором!!! Точно! Точно! Я этот квакающий голосок узнаю из тысячи, из миллиона, я этот голосок помню с двенадцати лет!.. Неужели Вольдемар тоже с ними?! Теперь-то, конечно, все объясняется! И чудесная осведомленность татарина, в первую очередь… Господи, как я наивен! Чуть было не убедил меня татарин, будто знает обо всем откуда-то со стороны! А то ведь, чего доброго, поверил бы и в мистические его способности! Как бы не так! Теперь-то все понятно! Непонятно по-прежнему лишь одно: почему же и Вольдемар предал меня? Что я ему-то сделал плохого?! Уж для него-то я… Уж на него-то я пахал сколько лет! Уж мне-то он обязан всем, всем! О нем никто и не помнил бы без меня! Нет, вот поди ж ты! Неужели я кажусь им так слаб, так ничтожен, что на меня им никак нельзя ставить?! Почему они все так безоговорочно принимают превосходство Паутова? Ну, эти-то, здешние, ладно, он их чем-то подкупил. А зачем Вольдемар?! Паутов же ненавидит его. Что, глупый Вольдемар надеется, что старое может забыться? Смешно!.. Вот интересно: будет он участвовать в их самодеятельности, в их спектакле?..