Крохоборы
Шрифт:
На столе сидел кролик — белый кролик с большим розовым бантом на шее.
Напуганный Спенсер поднял глаза на человека, принесшего кролика, выкрикнув:
— Аккерман, ради Христа, Аккерман, что с вами?! Еще не Пасха!
Аккерман страдальчески зашевелил
— Ну же, в чем дело?!
Дар речи, наконец, вернулся к Аккерману.
— Никерсон! — выпалил он.
— Ладно. Итак, Никерсон привез кролика…
— Да не принес он его! Кролик прибыл сам!
— А Никерсон?
— Там был только кролик, — затряс головой Аккерман.
Спенсер, приподнявшийся в кресле, уселся обратно с куда большей силой, чем намеревался.
— Сэр, к банту привязан конверт.
— Я вижу, — безразлично отозвался Спенсер, ощутив, как по жилам разливается холод.
Кролик бродил по столу, пока не оказался перед Спенсером. Пошевелив ушами, он сморщил свой розовый нос, осторожно склонил голову набок и решительно задрал заднюю ногу, чтобы вычесать блоху.
Развернувшись в кресле, Спенсер взглядом проводил выходящего оператора. За последние десять дней пропали трое — и вот теперь четвертый.
Но на сей раз он хоть вернул носитель, доставленный обратно кроликом. Как только механизм взведен, любое живое существо может привести его в действие и одним лишь своим присутствием вернуть обратно. Человек для этого отнюдь не обязателен.
Но Никерсон?! Никерсон был одним из лучших. Если
Спенсер обернулся к столу и протянул руку у кролику. Тот и не пытался удрать. Вытащив сложенный лист бумаги, Спенсер сломал скрепляющий его сургуч. Бумага оказалась такой толстой и плотной, что хрустела, когда Спенсер ее разглаживал.
Корявые буквы были написаны угольно-черными чернилами. Это явно не авторучка, а ни что иное, как гусиное перо.
Адресованное ему письмо гласило:
«Дорогой Хэл!
У меня нет логичного оправдания, и потому не стану пытаться объясниться. Я ощутил свою весну и не могу вынудить себя покинуть ее. Ты получил свой носитель, и это куда лучше, чем поступали с тобой остальные. Кролик возражать не станет. Кроликам не ведомо время. Будь добр к нему, ибо это не грубый дикий заяц из чащи, а любящий ручной зверек.
Ник».
«Просто в голове не укладывается», — Спенсер уставился на записку; черные каракули больше напоминали каббалистическую вязь, чем послание.
Итак, он ощутил весну. Что он хочет этим сказать? Весну сердца? Весну духа? Может, и так, ведь Никерсон отправился в Италию раннего Возрождения. Весна духа и ощущение величия грядущих свершений. Быть может, дело не только в этом. Не исключено, что сюда замешано чувство некой духовной безопасности в более миниатюрном мире — мире, не балующемся со временем, не устремляющемся к звездам.